Обнажённая попаданка в объятьях дикаря
- -
- 100%
- +
— Теперь ты не их сосуд, — прошептал он, глядя на ее раскрасневшееся, умиротворенное лицо. — Теперь ты принадлежишь лесу. И себе.
Она улыбнулась, закрывая глаза. Те, кто искал ее с парализующими сетями, надеялись найти идеальную, нетронутую вещь. Но они опоздали. Вещь умерла. Здесь, на подстилке из влажного мха, в объятиях дикаря, родилась женщина, которая скорее умрет с перерезанным горлом, чем позволит снова надеть на себя ошейник из холодного металла. Игра началась. И теперь она знала, за что ей бороться.
Джунгли дышали влажным, мускусным жаром, окутывая их тела плотным коконом из испарений и ароматов прелой листвы. Каждый шаг по упругому, податливому ковру из мха отдавался в ногах Евы тягучей, сладкой болью — напоминанием о недавнем, первобытном слиянии, которое навсегда изменило геометрию ее существования. Глина, которую Кайр столь бережно, словно жрец перед алтарем, втирал в ее безупречную кожу, теперь подсохла, стягивая тело тонким панцирем. Но под этой земной коркой пульсировала новая, раскаленная кровь. Ева физически ощущала, как капли пота прокладывают влажные, блестящие дорожки между ее тяжелыми, покачивающимися в такт ходьбе грудями, спускаясь ниже, к лону, все еще хранившему густой, терпкий запах семени ее провожатого.
Она шла за Кайром, завороженно глядя на игру мышц его спины. Его темная кожа, испещренная шрамами и изящной вязью татуировок, казалась ей теперь самым прекрасным текстом, написанным самой природой. Он двигался с грацией хищника, его узкие бедра плавно перекатывались под кожаной набедренной повязкой, и от одного лишь взгляда на это первозданное мужское совершенство внизу ее живота распускался горячий, пульсирующий цветок желания. Она больше не была «чистым листом». Она была женщиной, чье тело стало инструментом познания этого дикого, сладострастного мира.
Но зеленая идиллия их уединения разорвалась внезапно.
Сквозь густые заросли гигантских папоротников проступили контуры Врат Тенелистовых. Это не было поселением в привычном смысле — скорее, органичным продолжением самого леса. Хижины, сплетенные из гибких, пульсирующих соком лиан, парили высоко в кронах серебряных исполинов, соединенные между собой подвесными мостами, похожими на нервную систему гигантского организма. Воздух здесь был густым, пропитанным запахами древесного дыма, жареного мяса и острой, животной химии человеческих тел.
Когда они ступили на территорию племени, из полумрака начали проступать фигуры. Мужчины и женщины, чья нагота прикрывалась лишь узкими полосками шкур и костяными амулетами, бесшумно скользили по ветвям и спускались на землю. Их глаза — огромные, с вертикальными янтарными зрачками — вспыхивали во тьме, как россыпь драгоценных камней. И все эти взгляды, тяжелые, оценивающие, почти осязаемые, устремились на Еву.
Она остановилась, инстинктивно сдвинув бедра и обхватив себя руками, но не от стыда, а от обжигающего холода их враждебности. Сотни глаз скользили по ее стройным ногам, по изгибу талии, по округлости плеч. Грязь не могла скрыть главного — красивой симметрии ее пропорций. Среди этих людей, чьи тела были вылеплены суровой борьбой за выживание, покрыты буграми мышц и изломами шрамов, она выглядела как фарфоровая кукла, брошенная в логово волков. Ее совершенство было здесь уродством. Оно кричало о лабораториях, о металле, о Корпорации.
Воздух стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Толпа расступилась, и вперед вышел мужчина, чье присутствие подавляло, как надвигающаяся гроза.
Это был Торн, вождь племени. Массивный, с широкой грудью, заросшей жестким волосом, он источал ауру подавляющей, брутальной маскулинности. Его лицо пересекал глубокий шрам, искажающий черты, а левая рука от локтя представляла собой протез, искусно вырезанный из черного дерева и кости, заканчивающийся острыми лезвиями. От него пахло старой кровью, влажной землей и абсолютной властью.
Торн остановился в двух шагах от Евы. Его ноздри расширились, втягивая ее запах. Ева почувствовала, как по позвоночнику скользнула ледяная капля пота. Взгляд вождя раздевал ее. Он искал в изгибах ее обнаженного тела женскую привлекательность и клеймо врага.
— Ты привел в наш дом заразу, Кайр, — голос Торна прозвучал как скрежет камня о камень, низкий и вибрирующий. Он не сводил ненавидящего взгляда с лица Евы. — Ты вывалял ее в грязи, но под ней гниет гладкая, мертвая плоть Жнецов. Она пахнет металлом и стерильностью. Она — сосуд демонов Башни.
Ева затаила дыхание. Ее грудь часто вздымалась, соски затвердели от напряжения и прохладного ветра. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной, сведенной до куска мяса, который сейчас бросят на растерзание.
Но прежде, чем Торн успел поднять свой смертоносный костяной протез, Кайр шагнул вперед, заслоняя ее своим телом. Движение было плавным, но в нем скрывалась пружинная мощь готовящегося к броску леопарда. Металл короткого изогнутого клинка негромко звякнул, покидая ножны.
— Она не принадлежит Башням, Торн, — голос Кайра был спокоен, но в этом спокойствии таилась угроза более страшная, чем крик. — Она принадлежит лесу. Я забрал ее у них. Я взял ее. И она будет жить.
Острие клинка Кайра было направлено в грудь вождя. Два самца замерли друг напротив друга. Это был момент чистой, звенящей энергии — конфликт тестостерона, первобытного права собственности и защиты своей самки. Ева смотрела на напряженную спину Кайра, на то, как вздулись вены на его руках, и чувствовала, как ее собственное тело отзывается на эту демонстрацию силы горячей, влажной пульсацией. Он был готов убить вождя, готов пожертвовать своим местом в племени ради того, чтобы ее гладкая кожа не покрылась кровью.
Толпа глухо зарычала. Копья с костяными наконечниками лязгнули, направляясь в сторону Кайра и Евы. Насилие висело в воздухе на волоске.
— Опусти железо, мальчик, — раздался вдруг шелестящий, бесплотный голос, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.
Толпа мгновенно затихла и почтительно расступилась. Из тени огромных корней появилась фигура. Старая Мать Илуна. Она была крошечной, иссохшей, словно мумия, но от нее исходила такая концентрированная, древняя женская сила, что Ева невольно склонила голову. Кожа шаманки напоминала смятый пергамент, густо покрытый синими рунами, а глаза были абсолютно белыми, затянутыми молочной пеленой слепоты. Она не видела мира света и теней, но она видела суть вещей.
Илуна медленно приблизилась, опираясь на посох похожий на сплетенных змей, остановившись перед Евой. Кайр нехотя опустил клинок, но не отошел ни на шаг.
Шаманка подняла свою узловатую, похожую на сухую ветку руку. Ева инстинктивно вздрогнула, ожидая удара, но пальцы Илуны легли на ее обнаженный живот. Прикосновение было обжигающе горячим. Старуха медленно провела ладонью вверх, скользнув по впадине пупка, между ребер, останавливаясь на ложбинке между грудями, прямо там, где бешено колотилось сердце.
Ева закрыла глаза, отдаваясь этому прикосновению. Она чувствовала, как слепая шаманка «читает» ее тело. Илуна осязала гладкость кожи, неестественную симметрию ключиц, но вместе с тем она чувствовала жар свежих ссадин, засохшую глину и глубокий, мускусный запах страсти, которым Ева пропиталась на лесной подстилке.
— Вы слепы, хоть у вас и есть глаза, Торн, — прошептала Илуна, не убирая руки с груди Евы. Ее белые бельма смотрели куда-то сквозь пространство. — Да, ее плоть соткана в холодных трубах Жнецов. Но ее лоно уже познало жар нашего семени. В ней нет пустоты. Она полна хаоса. В ней бьется страх, желание и кровь леса.
Илуна убрала руку и повернулась к вождю.
— Вы не убьете ее сегодня. Но и среди нас она пока чужая. Она — меж двух миров. Заприте ее в Древесной Клети. Пусть духи ночи попробуют ее плоть на вкус. Если к утру она не сойдет с ума от голосов леса, мы решим, кем ей стать.
Торн сцепил челюсти, его протез сжался с сухим треском, но перечить Матери он не посмел. Он резко кивнул стражам.
Двое высоких, мускулистых воинов подошли к Еве. Они не стали грубо хватать ее — в этом не было нужды. Кайр бросил на нее тяжелый, полный невысказанного обещания взгляд и отступил в тень, подчиняясь воле шаманки.
Еву повели к подножию самого старого дерева. Там, между гигантскими, уходящими в землю корнями, была образована естественная ниша, закрытая решеткой из толстых, живых лиан. Когда воины раздвинули лианы и жестом приказали ей войти, она повиновалась. Внутри было влажно, пахло густым грибным мицелием и сырой землей. Лианы сомкнулись за ее спиной с тихим, влажным шелестом, отрезая ее от племени, от Кайра, от всего мира.
Опустилась ночь. Лес вокруг деревни вспыхнул тысячами биолюминесцентных огней — синих, пурпурных, нежно-зеленых. Этот призрачный свет проникал сквозь прутья ее темницы, играя на ее обнаженном теле, подчеркивая изгиб бедра, тень под грудью, блеск пота на животе.
Она опустилась на колени на мягкий мох, обхватив плечи руками. Она была абсолютно одна. Стертая память не давала ей утешения прошлым, а будущее было скрыто за стеной чужой ненависти. Но странное дело — здесь, в этой деревянной клетке, сидя нагой в холодном ночном воздухе, Ева не чувствовала себя вещью. Она медленно провела ладонями по своим бедрам, ощущая шершавость засохшей глины, нежную упругость кожи, тепло собственной плоти. Она дышала. Она желала. Она была живой. И этот лес, с его запахами, тенями и жестокими людьми, теперь был ее единственным домом. Она откинула голову назад, позволяя призрачному свету омывать ее лицо, и погрузилась в сладострастное, томительное ожидание того, что принесет рассвет.
Глава 3.
Мобильный командный пункт Жнецов, зависший на антигравитационных подушках над кромкой Запретного Леса, представлял собой храм абсолютной, пугающей стерильности. Внутри не было места хаосу дикой природы: лишь полированный хром, матово-черные панели и холодный, бесстрастный свет неоновых ламп, заливающий пространство хирургическим сиянием. Воздух здесь многократно фильтровался, лишаясь запахов земли, пота и гниения. Он пах электричеством — запахом мертвой, подчиненной материи.
В самом центре этого святилища технологий возвышался Силас Вейн.
Одетый в безупречно сидящую, облегающую униформу из поглощающего свет материала, он казался ожившей статуей, высеченной из темного льда. Его бледное, аристократически правильное лицо не выражало ни усталости, ни тревоги, но внутри этого человека, закованного в броню дисциплины, разгорался темный, всепоглощающий пожар. Пожар, имя которому было — Ева.
Силас стоял перед массивным проекционным столом, где в трехмерной сетке координат пульсировала голографическая карта леса. Зеленые и золотые оттенки джунглей были переведены в бездушный сине-красный спектр тепловизоров.
— Квадрат семь зачищен, Куратор, — нарушил тишину хриплый, грубый голос. Капитан ударного отряда, тяжело дыша и источая едва уловимый, вульгарный запах мужского пота, шагнул к столу. — Следов объекта нет. Дикари прячут ее. Мои люди вымотаны. Дайте приказ на ковровую бомбардировку плазмой. Мы выжжем этот сектор дотла, оставим только пепел. Если она там, тепловые щиты капсулы...
Силас не позволил ему договорить. Он даже не повысил голоса. Его движение было плавным, почти ленивым, но от него повеяло такой смертоносной угрозой, что капитан осекся на полуслове.
Вейн медленно повернул голову. Его холодные серые глаза сквозь стекла очков впились в лицо подчиненного.
— Плазмой? — бархатный, гипнотический шепот Силаса скользнул по стенам рубки, заставляя операторов вжаться в кресла. Он шагнул к капитану, приблизившись так близко, что тот инстинктивно втянул голову в плечи. — Вы предлагаете обрушить огонь на произведение искусства, Капитан?
Силас поднял руку в черной перчатке и почти ласково, но с пугающей силой сжал челюсть офицера.
— Вы не понимаете, за чем мы охотимся. Это не беглая рабыня. Это не кусок мяса. «Ее кожа, — Силас произнес это слово с благоговейным, почти непристойным придыханием, — каждый миллиметр ее шелковистой, идеальной плоти стоит больше, чем жизни всех ваших потных, воняющих страхом солдат вместе взятых». На ней не должно быть ни единого ожога. Ни единой царапины, не предусмотренной моим дизайном. Если с ее головы упадет хоть один волос по вашей вине, я лично сдеру с вас кожу и заставлю вас съесть ее. Вы поняли меня?
Капитан, побледнев, судорожно кивнул. Силас с брезгливым изяществом разжал пальцы и отвернулся.
— Вон отсюда. Все вон.
Когда бронированные двери с шипением сомкнулись, отрезав его от грубого мира подчиненных, Силас остался один на один с голограммой. Он провел рукой над сенсором, убирая тактическую карту джунглей. На ее месте из мириадов светящихся частиц соткалось лицо Евы. Трехмерная, в натуральную величину проекция парила в метре от него, сотканная из холодного голубоватого света.
Дыхание Силаса, до этого ровное и размеренное, слегка сбилось. Его глаза скользнули по голографическим линиям ее высоких скул, по изгибу чуть припухших, чувственных губ, по безупречной геометрии шеи, плавно переходящей в ложбинку между грудями. Это была его Галатея. Он наблюдал за ее развитием в био-капсуле долгие двадцать два года. Он видел, как формируется это божественное тело, как наливается соком ее плоть, предназначенная для другой, но тайно желанная им самим.
То, что он чувствовал сейчас, было глубоко патологичным, извращенным экстазом. Это была уже не просто корпоративная задача. Это была одержимость отвергнутого любовника. Мысль о том, что ее обнаженное, безукоризненное тело сейчас бродит по грязному лесу, что ее ступни касаются прелой земли, вызывала в нем приступ тошнотворной ревности, смешанной с острой, пронзающей пах похотью. Дикари. Эти грязные животные видели ее. Возможно, они уже прикасались к ней. От этой фантазии — картины того, как грубые, мозолистые руки дикаря ложатся на ее идеальные бедра — Силас издал тихий, гортанный стон. Он хотел наказать ее. Он хотел отмыть ее в кипятке и стерильных растворах, а затем заковать в шелк и металл, чтобы никто и никогда больше не смел осквернить ее взглядом.
Правая рука Силаса потянулась к левой перчатке. Медленно, словно совершая сакральный, запретный ритуал, он потянул за темную матовую ткань. Перчатка соскользнула, обнажив бледную, длиннопалую кисть с аккуратными ногтями — руку хирурга и садиста, никогда не знавшую грубого труда. Для Силаса снять перчатку означало обнажить душу.
Он протянул обнаженную руку к голограмме. Его пальцы вошли в поток света. Лазерные лучи проектора закололи кожу мелкой, электрической дрожью. Он медленно провел кончиками пальцев по проекции ее щеки, затем спустился к губам, обводя их контур. Это было призрачное прикосновение к фантому, симуляция близости, но для его извращенного, подавленного разума оно было ярче любого физического акта.
— Я найду тебя, моя идеальная девочка, — прошептал он, и его голос сорвался, выдавая дрожь возбуждения. — Эти идиоты с ружьями слишком глупы, чтобы поймать бабочку, не сломав ей крылья. Для тебя нужен другой инструмент. Тонкий. Изящный. Жаждущий тебя так же, как я.
Он резко отдернул руку, словно обжегшись, и его лицо мгновенно преобразилось, вернув маску холодного, расчетливого безумия. Силас подошел к главному терминалу. Его обнаженные пальцы запорхали по сенсорной панели, взламывая протоколы безопасности Корпорации, отменяя стандартные алгоритмы поиска.
Он активировал проект «Цербер».
Глубоко в недрах мобильной базы раздался низкий, вибрирующий гул. Загудели пневматические замки стазис-камер.
На экран вывелись схемы «Ищеек» — четырех биомеханических машин, созданных по образу гигантских кошачьих. Их скелеты были выкованы из сверхлегкого титанового сплава, а мышцы представляли собой пучки синтетических нейроволокон, покрытых гладким, звукопоглощающим полимером. Но их главным оружием были не кевларовые когти. Их оружием было обоняние.
Силас вывел на экран биологический паспорт Евы. Коды ее ДНК, химический состав плазмы, спектр выделяемых эндорфинов и гормонов. Он начал методично, с садистским наслаждением, загружать эти данные в нейросети Ищеек.
Он программировал хищников на самый интимный, самый глубокий уровень восприятия своей жертвы. Он настраивал их сенсоры так, чтобы они игнорировали все запахи леса, кроме одного. Они должны были искать сладковатый, терпкий аромат ее пота, который проступает на коже, когда она бежит в панике. Они должны были улавливать густой, металлический привкус адреналина и страха в ее дыхании. Силас пошел еще дальше, его пальцы дрожали от влажной, темной фантазии: он настроил рецепторы Ищеек на феромоны ее возбуждения, на тонкий, мускусный запах женского лона, если лесные дикари уже посмели пробудить в ней плоть.
— Ищите ее, — шептал он, глядя, как статус загрузки ползет к ста процентам. — Вдыхайте ее. Пейте ее страх. Станьте моими носами, моими руками в этом мерзком лесу. Идите по следу ее сладкой, теплой влаги.
Экран мигнул зеленым. Загрузка завершена.
Силас нажал кнопку сброса.
На обзорном экране он увидел, как внизу, в ночной темноте, открылись шлюзы базы. Четыре гладкие, черные тени бесшумно выскользнули из металлических недр и растворились в густых зарослях папоротника. Они не издавали звуков, не ломали веток. Они просто втягивали воздух искусственными ноздрями, раскладывая его на молекулы, анализируя химию джунглей в поисках одного-единственного, идеального букета.
Силас Вейн снова натянул перчатку, скрывая свою обнаженную кожу. Он подошел к панорамному окну и посмотрел на раскинувшийся внизу бескрайний океан деревьев. Его тело мелко дрожало в предвкушении. Охота больше не была операцией по спасению активов Корпорации. Охота стала актом изощренного, жестокого обольщения, где механические пантеры были лишь прелюдией к его собственному, неотвратимому обладанию.
Ночь в Запретном Лесу не приносила покоя; она лишь меняла тональность своей первобытной симфонии. Внутри клети, сплетенной из толстых, узловатых корней гигантского древа, Ева сидела на коленях, погруженная в пульсирующий полумрак. Живое дерево вокруг нее медленно дышало, выделяя густой, пряный аромат древесной смолы и влажного мицелия. Этот запах смешивался с ароматом ее собственного тела — терпким мускусом женского пота, запахом подсохшей на бедрах глины и тяжелым, волнующим шлейфом мужского семени, все еще хранящимся в сокровенных глубинах ее лона после исступленного слияния с Кайром.
Воздух заметно остыл. Холод заставлял ее кожу покрываться мелкой, чувствительной дрожью, отчего соски на тяжелых, идеальных грудях затвердели, превратившись в темные, саднящие ягоды. Ева медленно провела ладонями по своим рукам, спускаясь к талии, затем к крутым изгибам бедер. В этом жесте не было страха или попытки согреться. Это было сладострастное, почти медитативное исследование собственной топографии. Сквозь тусклый свет биолюминесцентных грибов, мерцающих синим и пурпурным за прутьями ее клетки, она разглядывала свое тело. Оно больше не казалось ей чужим, лабораторным сосудом. Каждая царапина, оставленная острыми ветвями, каждый синяк на гладкой коже отдавался тупой, но такой живой, пьянящей болью. Она чувствовала, как под шелковистой кожей перекатываются мышцы, как горячая кровь толчками бежит по венам, разгоняя по телу тяжелую, животную истому.
Она прикрыла глаза, запрокинув голову, и ее губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Память тела оказалась сильнее пустоты разума. Она помнила тяжесть тела Кайра, скользящего по ее разгоряченной плоти, жесткость его рук, сминающих ее бедра, и ту ослепительную, разрывающую сознание вспышку удовольствия, которая заставила ее кричать, отдавая свою чистоту этому дикому лесу. Впервые за свое короткое, четырнадцатичасовое существование Ева осознала себя не объектом, а субъектом. Она была женщиной. Желающей, чувствующей.
Тихий, едва уловимый шорох нарушил ее чувственное уединение. Звук был мягким, лишенным той агрессивной, тяжелой поступи, с которой ходили воины племени.
Ева распахнула свои огромные, сапфировые глаза и всмотрелась в лиловый полумрак за корнями. От ствола соседнего дерева отделилась маленькая тень.
Это был ребенок. Девочка лет семи. На ней не было ничего, кроме крошечной набедренной повязки из мягкой замши и ожерелья из мелких клыков. Ее непослушные, рыжеватые волосы торчали во все стороны, оправдывая имя, которое ей дал отец — Файра, «Лисичка». Ребенок двигался неслышно, ступая маленькими босыми ножками по мху, пока не оказался вплотную к решетке из корней.
Ева замерла, инстинктивно подавшись назад. Она ожидала крика, камня, плевка — всего того, чем встретило ее племя взрослых. Но Файра смотрела на нее иначе. В огромных, круглых глазах ребенка с янтарными вертикальными зрачками не было ни капли ненависти вождя Торна или подозрительности шаманки. Там плескалось лишь бездонное, чистое любопытство. Для девочки эта нагая, испачканная в глине незнакомка с кожей, светящейся во тьме, словно лунный камень, была не угрозой Корпорации, а диковинной птицей, попавшей в силки.
От ребенка исходил совершенно иной, обезоруживающий запах. Запах парного молока, теплого сна, размятой в ладонях травы и пыльцы сладких цветов. Этот аромат проник в легкие Евы, вытесняя тяжелый мускус ее собственных переживаний.
Файра молча протянула руку сквозь щель между толстыми корнями. На ее маленькой, грязноватой ладошке лежал плод. Он был похож на крупную, перезревшую сливу глубокого индигового цвета, чья тонкая кожица уже начала лопаться, источая густой, медовый сок.
Ева смотрела на предложенный дар. В ее груди, там, где только что билось лишь глухое эхо выживания, вдруг зародилось новое, совершенно незнакомое чувство. Оно было тягучим, щемящим, оно стягивало горло невидимой петлей. Ева медленно, словно боясь спугнуть видение, потянулась вперед на коленях. Ее идеальная, длиннопалая кисть приблизилась к руке ребенка.
Их пальцы соприкоснулись.
Это был микроскопический контакт — лишь мимолетное трение прохладной кожи Евы о горячую, шершавую кожу девочки, но этот разряд оказался мощнее любого электрошока Жнецов. Программа дрогнула. Лабораторный голем, созданный для хладнокровных целей, дал трещину. Внутри Евы вспыхнул древний, заложенный на уровне самых глубоких, недосягаемых для Корпорации инстинктов, архетип. Архитектура материнства. Нежность. Острая, пронзительная потребность защитить это маленькое, теплое существо.
Ева взяла плод. Файра не убрала руку, она чуть подалась вперед, ее янтарные глаза заблестели в ожидании.
Ева поднесла плод к губам и надкусила его. Тонкая кожица лопнула, и горячая, невыносимо сладкая мякоть заполнила ее рот. Сок, густой и липкий, как нектар, потек по ее подбородку, скользнул по длинной шее и капнул в ложбинку между грудями. Вкус был настолько интенсивным, что у нее на мгновение закружилась голова. Но сладость плода была ничто по сравнению со сладостью момента.
Смотря на то, с какой жадностью прекрасная пленница ест, Файра тихо, заливисто хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
И тогда это произошло. Мышцы на лице Евы, до сих пор послушные лишь рефлексам страха или боли, дрогнули. Уголки ее чувственных губ медленно, неуверенно поползли вверх. В глазах, цвета грозового сапфира, растворился лед. Она улыбнулась. Это была первая в ее жизни осознанная, настоящая человеческая улыбка — акт чистой, незамутненной душевной алхимии.
— Спасибо, — прошептала Ева. Ее голос, ломкий и тихий, был полон такой пронзительной искренности, что сам лес, казалось, прислушался к нему.
Но лес прислушивался к другому.
В ту же секунду идиллия, сотканная из сладости плода и детского смеха, треснула и разлетелась на тысячи осколков.
Изменение произошло так резко, что Ева не сразу поняла, в чем дело. Биолюминесцентные грибы вокруг хижин внезапно погасли, словно кто-то выключил свет. Ночные цикады, чье стрекотание стояло сплошным фоном, замолкли одновременно, подчиняясь инстинкту надвигающейся, неестественной смерти. Тишина стала вакуумной, мертвой.
А затем в эту тишину ворвался запах.
Он разрезал густые ароматы джунглей, как скальпель — живую плоть. Это был запах, который не мог принадлежать этому миру. Запах раскаленного синтетического масла, горелого тефлона и холодной, бездушной стали. Запах Силаса Вейна. Запах Корпорации.
Волоски на руках Евы встали дыбом. Сладкий сок во рту мгновенно приобрел привкус пепла и крови. Ее зрачки расширились, когда она увидела, как из непроглядной тьмы, окружавшей деревню, бесшумно, без единого хруста ветки, выскользнули тени.
Они двигались с жидкой, пугающей грацией, не свойственной ни одному живому существу. Гигантские, черные силуэты кошачьих хищников, чьи суставы были оплетены кевларом, а в пустых глазницах черепов не было ничего, кроме тускло мерцающих красных сенсоров. «Ищейки». Орудия абсолютного контроля, чьи электронные ноздри жадно втягивали воздух, перекачивая молекулы, выискивая в букете запахов одну единственную ноту — феромоны Евы.