Письма из замка дракона 1/3

А вот мы – ах! – на самом деле чуть не утонули! Был большой БУЛЬК! Я с перепугу даже, кажется, даже на миг обеспамятела, но тут же очнулась – уже не поверхности. И никто их нас четверых не утонул. Нам повезло: сразу помогли выбраться из воды другие несчастные женщины, которые живут, наверное, в ожидании, когда этот летучий гад вынырнет и СЪЕСТ очередную из них. А теперь – очередную из НАС. Интересно, у них тут очередь? И в какой ее конец помещают таких как мы, вновь прибывших?.. Хорошо бы в конец, а не в начало. Бассейн глубокий, как пролив Па-де-Кале, но в ширину не так велик, футов в тридцать, нам кинули сразу много-много пузырей на веревках, мы в них вцепились, и они нас вытянули. Я же продолжала себя успокаивать, что вряд ли съест. Зачем ему для еды таскать девушек из костра? Любит жареное? Но тогда надо было подождать подольше. Он только последнюю девушку из горящего костра взял, меня и остальных двух – раньше…

Вышел к нам важный хозяин замка монсеньор Акон и УЖАСНО любезно пригласил пожить у него "пока ситуация не прояснится, а так – сколько угодно".

Он чудак, если не сказать обиднее – дурачок: титулы ценит меньше, чем ученые звания, разве так можно? Требует называть его просто доктором. Представляешь, брат – никто не знает титула владельца замка! И как же его звать, монсеньер барон, монсеньер граф, или еще как? Как обращаться в разговоре? Ваше сиятельство, ваша светлость, ваша милость? Я уже многих тут спрашивала. И про то, как его зовут на самом деле. Ведь ясно, что имя ненастоящее. Это скорее название какой-то горы, чем честное христианское имя! Так ведь не только не говорят, никто, ни про титул, ни про имя, а еще и смотрят все как на дурочку какую-то! КОШМАР! В общем, я пока поняла, что не все тут понимаю. Если разъясню, позднее еще напишу.

Это я поспрашивала про него на обеде, то ли праздничном, в честь нашего спасения и прибытия, то ли у них всегда так, пока не поняла. На обеде была толпа народу и куча незнакомой еды. Я, когда попадаю в город, где раньше не бывала, всегда там спрашиваю, каким блюдом он знаменит и его обязательно пробую. Спросила и здесь. Указали на пирог с мясом домашней птицы и специями, острый, но очень вкусный. Птица называется кетцальтотолин и происходит из таких далеких краев, что я точно не могла, говорят, ее видеть где-либо. И специи. И даже зерно, из которого мука для пирога! Очень ИНТЕРЕСНО.

Замок огромнейший, особенно в высоту. Уж и не знаю, как при самом яростном штурме можно было бы забраться на его стены. Тем более башни. Я таких высоких стен и башен никогда не видела. Говорят, таких больше В МИРЕ нет.

А ведь я, как ты, конечно, помнишь, еще до Сент-Этьена была в Париже с его Бастилией, Тамплем, Венсенским замком и другими замками и укреплениями. В 1465-м, во время войны с Лигой за общее благо, когда мне было всего пятнадцать, моя семья еще жила там, и нас ОЧЕНЬ напугали бургундцы. Сам герцог Бургундский, из земель которого мы сбежали за пять лет до того, был уже слишком стар, войсками, подходившими к Парижу, командовал его сын, граф Шароле. Теперь-то он давно уж сам – герцог Бургундский. Лига за общее благо, говорили, называлась так потому, что, кроме герцога Бургундского, в ней участие принимали и другие герцоги, и среди них был даже молодой брат короля Людовика Карл. Но главными все равно были бургундцы.

Конечно, никаких купцов, вроде нас, в герцогское общее благо даже в голову никому не пришло включать. Или не называть Лигу так возвышенно, если уж только о себе думали. Так же, как старому герцогу не пришло в голову защищать нас на своей земле, в Аррасе. То есть не то чтобы не пришло, но ТАК, как он нас защитил, и враги не обидят. Но про Аррас я лучше расскажу как-нибудь в другой раз. Сейчас про Париж и высоту его укреплений.

Так вот, с башни Бильи кулеврина достала выстрелом до бургундцев, подходивших к Парижу, и, был слух, убила сразу семерых из них, а бургундцы были еще в двух лье[1] от Парижа! Вот какие башни в стенах Парижа! Но тут ТАКИЕ стены, что, наверное, даже Я, слабая девушка, могла бы бросить камень РУКОЙ и достать на два лье!

Правда, тогда, первый раз в Париже, когда его сооружения произвели на меня впечатление чего-то такого, что великанам под стать, я сама была маленькая и мне все казалось очень-очень большим. А из Арраса до Парижа мы тогда ехали в карете, ночью и боясь высунуться. Это уж в дальнейшем, когда парижский парламент решил аррасское дело в пользу ложно обвиненных в колдовстве, можно было ездить днем, не опасаясь. (Да, я знаю, что ты думаешь про это решение парламента, ты мне говорил. Я тогда подумала, но тебе не сказала: может быть, если бы ты был тогда с нами, то и твое мнение было бы таким же, как у нас? Нет? Ты так не думаешь?). Но и из Сент-Этьена, где мы поселились после Парижа, я несколько раз с ездила отцом в Лион и один раз – опять же в Париж, куда мы плыли по реке Сена, а обратно – по дороге. И близ реки, и по дороге попадается много замков баронов и даже графов, но такого ОГРОМНОГО, как здесь, я среди них не видела. И о таких никогда ни от кого не слыхала и нигде не читала.

Когда я стала большая, то поездила с поручениями по всей Франции, видела Анжу, Куси, Амбуаз, Брешессак. Побывала еще и в Англии и видела там Конуэй. Испанских замков не видела, но читала описания Алькасара, Альгамбры и Монтелеагре. И итальянского Кастель-дель-Монте. И германских Андернахта и Ланека. И шведского Выборга. Но ТАКОГО – нет нигде!

Смотрела стену вблизи, хотя стоять рядом со стеной СТРАШНО. Она кверху совсем не утоньшается и потому у нее нет наклона прочь от стоящего рядом, и кажется, что она наклонена, наоборот, на взирающего на нее, и она так высока, что заслоняет половину мира. Мне казалось, сейчас упадет и как муху прихлопнет осмелившуюся ее побеспокоить своим присутствием! Говорят, снаружи у стены такое же ощущение – у нее и там нет наклона. Сделаны стены из громадных темно-темно-серых, с зеленоватым оттенком камней, не знаю как подогнанных впритык один к другому. Камни ничуть не шершавые, а гладкие, как самый дорогой китайский фарфор, хотя это простой камень. Но иногда попадаются ямки, как от лопнувших пузырьков. Все-таки не фарфор.

Да, раз уж к слову пришлось, представляешь, братец, едят тут именно что на ФАРФОРЕ. Спросила кого-то, из Китая ли, так оказалось, они его делают САМИ! Вот бы секрет узнать – ему же цены нет! Все купцы знают: перевозить его трудно, а открыть секрет изготовления пока никому не удалось. Китайцы охраняют, и, хотя с шелком это удалось, украсть секрет фарфора пока не получается ни у кого.

Но я про стены замка. Снаружи, говорят, они окованы чугунными плитами. Этого изнутри не видно. Но что видно – это торчащие из стены толстые стержни – чуть не написала "железные колонны" – с резьбой, на которые навинчены гигантские гайки. До этого я видела такое соединение деталей – но только в серьгах и колье, для которых не жаль труда. А тут, похоже, именно этими гайками держатся те самые чугунные плиты снаружи. Не представляю себе, сколько труда должно уйти на такое количество такой огромной резьбы! То ли эти стены строились ВЕКАМИ, то ли они тут открыли способ делать резьбу как-то очень легко. Гайки и стержни стальные, но они позолочены. Я сразу сообразила, что золотыми они быть не могут – золото слишком мягкое, чтобы из него делать крепления в архитектуре. Спросила кого-то из местных – так и оказалось. Позолоченная сталь. Значит, не совсем я дура все-таки.

Кроме того, видны стены башен, и они окованы чугуном; но этого тоже не видно вот почему: этот чугун тоже ПОЗОЛОЧЕН! Говорят, от ржавчины. Не знаю, не знаю. Но блестят как настоящее золото. Представляешь, братан – башни выше всех, какие есть у людей, и они ЗОЛОТЫЕ на вид?!

Утром в нашей Восточной башне, в которой поселяют всех новеньких, как будто солнце восходит, хотя окна всех башен обращены только во двор, так что наши выходят на запад. И настоящее-то солнце в окно видно только во второй половине дня. Заходит оно рано и появляется поздно, принимая во внимание что горы тут тоже такие, каких я не видала никогда. Вся долина как в колодце. Днем горы, кажется, упираются в небо, а ночью, когда все небо вместе со звездами медленно поворачивается вокруг Земли, оставляют в нем черные прорехи по краям небосвода. Зато днем солнце ОЧЕНЬ яркое – ведь на самом деле и долина здесь гораздо выше обычной земли, хоть и ниже гор, и к солнцу она ближе, чем привычно! Сразу после восхода оно отражается от стены донжона и с такой силой светит мне в окно, что я путаю утро и вечер!

Не знаю, каким тараном можно было бы пробить стены этого замка, по-моему, никаким, хотя я, конечно, в этих ваших мужских делах не понимаю. И никакой кулевриной. Что может маленькое чугунное ядро сделать с большой чугунной плитой, чего большая чугунная плита не сможет раньше сделать с маленьким чугунным ядром? Я имею в виду, что ядро разобьется, а плита – нет. Может, бомбарда могла бы перебросить ядро через стену, если бы ее удалось подвезти вплотную, но как подобраться так близко, чтобы дежурные на башнях не заметили? Лес тут вплотную к стенам не подходит. А как только они заметят, вызовут дракона… Да и что толку? Пусть дежурные отвлеклись, заснули или перевербованы, подвезена бомбарда, сделан выстрел и ядро перелетело через стену. Стены-то, ядра через них перебрасывая, не повредить. А если ядро, на что мало надежды, упадет сверху точнехонько на гребень стены – так там, по слухам, тоже чугун… Грохот же выстрела разбудит дракона не хуже дежурных. Так что это будет, очень боюсь, ЕДИНСТВЕННЫЙ выстрел… И, самое главное, как эти кулеврины и бомбарды через горы перевезти? Если эти горы и пешком-то вряд ли можно преодолеть… Это про стены.

Башни в стенах по четырем углам. Еще одна – донжон – в середине двора, самая высокая, может, вдвое выше угловых. На ней часы, как у нас в Сент-Этьене, но больше, и с четырьмя циферблатами. Часы в верхней части башни, и башня так высока, что на вид кажется, часы не очень большие, а на самом деле громадные. Сделали их доктор Акон и здешняя женщина-механик Одетт Орложе, староста Башни Вест, по-нашему – Западной башни. Наверху никакой, даже нашей угловой башни, я еще не была, а на глаз они раза В ДВА выше стен. Из угловой башни можно выйти на стену, для этого нужно сначала подняться внутри башни по лестнице на десятый этаж. Этажи очень высокие. Я один раз поднялась и теперь еле ноги таскаю. А тут девушки вроде все привычные, бегают по этим лестницам бегом.

Очень важно! Ворот в стене нет совсем! И в башнях двери только внутрь двора, а наружу, вовне замка, их НЕТ! Или я такая дура, что не нашла их? Но все, кого спрашивала, тоже говорят, что нет. Может, скрывают, но мне кажется, правда. Наверное, все доставляют в замок через какой-нибудь подземный ход. И, видать, он приводит прямо в главную башню.

Наверху главной башни как будто храм поганый с такими рядами колонн вокруг. И как будто колонны игрушечные, так высоко. Выглядят почему-то так, что поближе к ним оказаться и НЕ ХОЧЕТСЯ. Какие-то они мрачные и зловещие на вид. Чувствуется, что там должен жить отвратительный, злой, противный, несимпатичный дракон. Не тот, который принес нас. Хоть он и нырнул так внезапно в бассейн, что мы пережили несколько неприятных минут, но это нельзя считать серьезным ущербом. А так-то никакого зла мы от него не видали. Кстати, он не скрылся в бассейне навсегда – иногда выныривает, чтобы что-то полезное сделать для обитательниц замка.

А может, у него бывает разное настроение? Обычно он мирный и домашний, а, скажем, зимой бассейн замерзает, дракон поселяется на верхушке донжона и начинает КУШАТЬ по девушке в день, и даже не по злобе, а чтобы не замерзнуть? А сейчас кормит.

Я спрашивала местных – смеются. Смогла бы я ТАК хорошо притворяться, чтобы мой смех был естественным, а на самом деле – для обмана спрашивающего? Может, я и могла бы. Но мне кажется, так владеющих лицом не много. А я спросила уже нескольких обитательниц замка, и среди них не попалось ни одной, про какую мне бы показалось, что она смеется хоть чуточку подозрительно.

А может, тут выживают только те, кто научился смеяться УБЕДИТЕЛЬНО, а те, кто не научился, а в особенности те, кто задает вопросы, как раз становятся кормом для злого змея? Изо всех сил надеюсь, что это только моя подозрительность.

Во всяком случае, из этих вопросов и смеха в ответ мне стало ясно, что здешние к дракону относятся ХОРОШО. Тут ты, брательник, не угадал…

Конечно, написав прежде всего тебе, я нарушила мой святой дочерний долг – написать прежде всего родителям, но я БОЮСЬ и пишу сперва тебе. Вот ведь – как будто и отец не может меня в кладовку запереть… или просто наорать… или оставить без обеда, когда я так далеко, и такая взрослая, да ведь он и не делал этого никогда, ну разве что строго поговорить или оставить без сладкого… или, совсем уж крайний случай – не взять в гости к Таке́… а все-таки я опасаюсь его отцовского гнева, лучше ты им сам расскажи, если решишь, что это можно. А мать, наоборот, я боюсь слишком сильно потрясти таким известием.

А может, лучше пусть не знают? Если ОКАЖЕТСЯ, что всех, кто тут живет, рано или поздно съедает дракон, каково им будет сначала узнать вдруг, что я жива, а сразу затем снова потерять? Но тогда тем более нужно напоследок пообщаться. Я бы им написала, если ты разрешишь. Тебе, брат, лучше всех известно, как я тебя уважаю и тебе доверяюсь.

Я НАПИСАЛА БЫ, ЕСЛИ БЫ БЫЛО МОЖНО, ТАК:

Не знаю, папенька и маменька, были ли вы позавчера, одиннадцатого числа марта месяца, на площади, если были, то видели, наверное, как прилетел дракон. Но если нет, я расскажу. Только помните все время, что все кончилось ХОРОШО и не пугайтесь. Все время помните!

Я-то, конечно, тогда не знала, что все кончится хорошо, и тряслась так, что, казалось, столб дрожал. Ну, может, сам столб и не дрожал, но позвякивание цепей я СЛЫШАЛА! Правда-правда!

От телеги меня давно отвязали, к столбу примотали цепями – веревки ведь могут сгореть. И это было особенно страшно. Из-за того что как раз такие вот незначительные детали все время напоминают, что это не кошмарный сон, а ВЗАПРАВДУ.

Помост делается по-разному, и этот был сделан очень неудачно для меня: вы видели, если были там, что посреди деревянной платформы, которая должна была сгореть вместе с дровами, возвышалась каменная площадка. И уже из нее торчал столб. Я залезла на площадку – Палач помог, а то у меня ноги подгибались – после чего он залез туда же с другой стороны столба и стал на меня наматывать цепи. А я только головой вертела. Я СРАЗУ поняла, что при таком костре он уже не сможет потихоньку меня придушить, скрываясь в дыму, из-за того что ему ко мне на этом возвышении незаметно не подобраться, когда костер будет гореть. Только отодвинув дрова – а то он сам сгорит.

Обычно, я слышала, Палач именно это обещает, чтобы осужденный не мешал ему приковывать его, ведь руки у Палача при этом заняты и можно доставить ему много неудобств, размахивая руками и ногами. Другое дело, что если признания осужденного добивались пытками, то он не очень-то сможет чем-нибудь размахивать, но тогда его придется все время поддерживать, чтобы не падал. Но это СОВСЕМ не мой случай, так что не знаю, почему я про это вспомнила.

А, вот почему: я тогда, помню, подумала, что если осужденный и так еле живой, он может и не заметить, что жизнь его вот-вот закончится, и не так боится, как я, так что это еще неизвестно, как сжигать людей БОЛЕЕ по-доброму, сразу, как меня вроде как хотят, или после пыток.

Палач тоже понял, что в костре до меня не доберется, и понял, взглянув на меня – я как раз голову повернула и встретилась с ним взглядом… если можно назвать взглядом прорези в красной маске… – что я это поняла, и даже не стал ничего обещать. Но я не стала мешать ему возиться с цепями, стояла смирно. Рассказывают, что так же было с Жанной Девой. Я задумалась, причем даже забыла на минуту бояться, а что в результате обо мне подумают? Ведь обо мне никто ничего не знает, не то что о ней. То есть нет, знают, конечно, городок-то у нас маленький, но никто не знает ничего такого, героического. Это не значит, что мне нечего было бы рассказать при случае. Но то БЫЛО БЫ, а не БЫЛО. Конечно же, подумают, что я не просто под угрозой пыток признала, что я ведьма, но что признала это искренне, раскаиваюсь, сама хочу, чтобы меня сожгли, принимая в рассуждение этим заслужить прощение на том свете…

А впрочем, подумала я, не все ли мне равно, теперь-то, что обо мне подумают те, что пришли НАСЛАЖДАТЬСЯ моими мучениями?! Но, подумав так, я опомнилась, осознала течение времени и снова стала трястись и звенеть цепями, как привидение в замке у какого-нибудь аристократа. Только вот на площади разве бывает, чтобы кто-то стал привидением?

О времени напомнил мне малый колокол, прозвонивший полдевятого, а костер собирались поджечь в девять, ровно с девятым ударом большого колокола! Уже в девять! Говорят, когда человек умирает не очень быстро, например, тонет, перед его глазами проходит ВСЯ его жизнь. Хватит ли мне на это оставшейся половины часа? Или хоть чтобы вспомнить все хорошее? Вашу заботу, маменька и папенька? Или это выдумки, насчет всей жизни? Вообще-то, нужно, наоборот, вспоминать свои грехи и каяться. А для этого времени хватит? Не думаю, что можно будет что-то вообще вспоминать в пламени костра, хоть хорошее, хоть плохое!

Пока же двое священников что-то читали, то один, то другой, то одновременно, мне и толпе. Но я ни слова не могла разобрать. Говорят, на миру и смерть красна, так это ужасное ВРАНЬЕ! Простите, что я так некрасиво выражаюсь. Я стояла, прикованная к столбу и обложенная дровами, тряслась и ревела, рыдала и дрожала. Нет, я не в силах это вспоминать, ужас вновь охватывает. Все было такое настоящее, а Палач в красной маске был такой страшный, что я испугалась, что ты меня обманул и на самом деле сожгут. Просто невозможно представить, что чувствуют на моем месте другие, которых…

И тут прямо из-за храма вылетел ужасный красный Дракон, чуть не задев крылом крест, и полетел, медленно снижаясь, как мне сразу показалось, прямо на меня. Крыльями он не размахивал, большие птицы часто так летают, как будто воздух – это вода, в которой можно плыть. Крылья были огромные и очень хорошо видны. Они были сделаны как будто из красных сетей. С большими ДЫРКАМИ. Я еще подумала, как он парит на таких дырявых крыльях? По ним пробегали вроде бы волны. Может, эти волны как-то его держат в воздухе. Тут он приблизился… Кое-кто из арбалетчиков опомнился, или, наоборот, впал в безумие и стал по нему стрелять, тут и стало понятно, зачем дырки в крыльях – те редкие стрелы, что, казалось, попали в Дракона, конечно, попадали именно в крылья – и просто пролетали насквозь. Дракон их НЕ ЗАМЕЧАЛ, крыльями не вздрагивал, плыл по воздуху совершенно бесшумно, медленно опускаясь, наводя все больший ужас. Почему-то особенно зловещими казались именно эти дырявые крылья и красный цвет. Как будто это был Мертвый Дракон, наполовину скелет или призрак. И одновременно – еще один Палач, присланный Дьяволом специально за мной. Наверное, для моих преступлений обычный Палач в кошмарном красном колпаке был недостаточно страшен. Толпа все еще не начала разбегаться, все замерли в ужасе, только там и сям раздавался машинальный неуверенный женский визг. Оказавшись уже совсем близко – мне показалось, он величиной со всю площадь, – Дракон вдруг как-то – махнув крылом, что ли – бросил откуда-то взявшуюся здоровенную дубинку. И прямо Палачу по башке! Раздался громкий стук – и тот так и рухнул, угодив на дрова и рассыпая всю поленницу! Так ему, конкуренту! Я поняла, с диким восторгом, что Дракон, наверное, меня не съест. Наверное, он не любит жареного мяса, и за то ополчился на Палача, чтоб еду не портил. Но и на виду у целой площади народу завтракать не станет. Мало ли что пока все стрелы мимо – а если в глаз? Так что хотя бы прямо сейчас – не съест. И он, и правда, не налетел с размаху, а сел прямо передо мной на помост – бумм! – помост аж подпрыгнул, гремя окончательно разваливающейся поленницей, но каменная площадка и столб только слегка пошатнулись – и протянул свою наводящую могильный ужас огромную красную морду – ПРЯМО КО МНЕ. Тут я опять испугалась. Или испугалась еще больше – хотя только что мне казалось, что больше некуда, дальше – безумие и смерть от ужаса. Но вот же. Человек не знает своих умений, возможностей и способностей, если можно сказать так про способность пугаться. Зубы у него – как сверкающие кинжалы! Но, вроде, просвечивают, как фарфор, хотя и не то чтобы прозрачные. А из ноздрей и из пасти дым и горячий воздух. От дыма ничего не стало видно, кроме приближающейся из этого дыма пасти. Представляете?! Я изо всех сил зажмурилась и, наверное, заорала, не помню, но дракон меня не тронул, а откусил цепи – не фарфоровые зубы были, значит! – но это я позже поняла, что это был за скрежет возле меня – и убрал от меня свою ужасную пасть. Цепи так и посыпались со звоном. Я почувствовала, что горячим так близко рядом со мной больше не дышат, открыла глаза – он как раз сквозь дым тянул ко мне лапу. Сама лапа, наверное, больше меня, и когти тоже как кинжалы – нет, как мечи! Я опять закрыла глаза и взвизгнула, вместо того, чтобы убегать, и он схватил меня и забросил куда-то, мне показалось, прямо в свою разинутую пасть! Что-то распахнутое там точно было! И я влетела прямо туда!

Если вы, папенька и маменька, были на площади, то, конечно, слышали, как я тогда завизжала. Громче всех – а к тому времени уже ТАКОЙ визг стоял… Но я оказалась не на зубах дракона и не в животе, а в небольшой как бы комнатке, совершено целая.

Спустя совсем чуть-чуть времени я уже не была в этом уверена. Мне показалось, что ту комнатку вместе со мною взял великан, как стаканчик с костями, и перед броском СТАРАТЕЛЬНО встряхивает. Ой, хорошо бы, самого броска не было! Обрывки цепей звенели и зверски больно били по чему попало. Меня и еще двух женщин, которые, оказывается, там уже были. Мы по очереди читали «Credo», как ты велел, а по очереди – рассказывали друг другу, кто откуда. Одна была аж из Труа, другая – вообще из Майнца! Я ее не очень хорошо понимала. Хорошо еще с тобой, папенька, ездила на ярмарку много раз, а там по-всякому говорят.

Чтобы не забыть, я опишу их здесь, хотя на самом деле тогда, при встрече, было немного НЕ ДО ТОГО, чтобы их разглядеть. А когда позже, уже здесь, разглядела, то подумала, что из двух попутчиц можно было бы сделать одну валькирию, деву-воительницу, в каких верили на севере, пока туда не распространилась христианская вера, а теперь только сказки остались. Та, что из Майнца, молодая, высокая и сильная сероглазая блондинка, двигается она быстро и решительно. Но ее серые глаза добры и улыбчивы, скругленный треугольный подбородок выдает мягкий характер, щеки с ямочками говорят о смешливости, и говорит она поспешно, часто восторгаясь чем-нибудь, в крайнем случае – посмеивается над чем-то или кем-то, но никогда не злобствует. Да и может ли валькирия быть хоть сколько-нибудь загорелой? Не то чтобы она была смуглой, как та, что появилась после меня… Та, что из Труа, пожилая полная, даже рыхлая, невысокого росточка – примерно с меня. И не блондинка – а ведь у валькирий волосы должны быть цвета чистого золота! – а шатенка. Но ее овальное лицо, если не обращать внимания на естественные для ее возраста морщины, совершенно. И притом сохраняет строгое бескомпромиссное выражение. Глаза – большие, голубые, слегка даже выпученные – выражают равнодушное усталое презрение небожительницы, за которым скрывается тщательно спрятанная до поры до времени безумная и в то же время ледяная ярость. Священное безумие, управляющее ею тогда и так, как велит Тор или кто там считался у северян предводителем валькирий. Такова же и ее речь: спокойная и равнодушно-вежливая, но почему-то наводящая на мысль о возможности неожиданной вспышки, если окажется затронута ее гордость. Потому с ней все тоже разговаривают очень вежливо.

Все это – насчет характера валькирии – только догадки, конечно, основанные на ее внешности.

Но, возвращаясь к тому времени, как мы ВСТРЕТИЛИСЬ, тогда разглядывали мы не друг друга, а старались выведать, куда нас тащат. Впереди, а иногда – сзади, была щелочка, в нее было чуть-чуть видно. Хотя ветер в глаза так и свистел. Я видела Луару, мы летели вдоль нее, значит, на юг, нет на юго-запад – она удалялась и скоро скрылась. Я видела у тебя, папенька, карту. А далее мы нашли карту в здешней школьной библиотеке, и все разобрали, как летели. О, какая это карта! Таких подробных я не видела никогда! Одно только не слишком удобно – север у ней почему-то сверху, а не восток. Но к этому легко привыкнуть.

Сразу после Сент-Этьена снизу мелькнул Ла-Рикамари, незадолго до середины первой же «Credo», и Фирмин сразу после ее середины.

Затем, тоже очень скоро, сразу после середины следующей «Credo», Монистраль. Почти сразу, незадолго до конца той же молитвы, видно ИЗУМИТЕЛЬНЕЙШЕЕ место: наш путь пересек текущую на северо-запад Луару поперек между двумя близкими впадениями притоков. Один из них, видный слева, до него пол-лье, до впадения тек на северо-запад, причем Луара до его впадения текла на северо-восток, но в месте впадения она поворачивает в направлении притока, так что это выглядит так, что она впадает, а не в нее впадают. Второй, справа, до него треть лье, до впадения тек на северо-восток, причем и тут Луара после слияния с ним послушно поворачивает опять на северо-восток, так что опять кажется, что это она – приток.