Человек эпохи ИИ. Как перестать быть цифровым кормом и обрести подлинное «Я»
- -
- 100%
- +
После семидесятых годов двадцатого века фундаментальная физика и инженерия материалов уперлись в пологую полку убывающей отдачи: коммерческий авиалайнер сегодня летит через океан с той же дозвуковой скоростью, что и полвека назад, а тепловые и атомные электростанции вращают паровые турбины по термодинамическому циклу девятнадцатого столетия. После кризиса 2008 года, когда Федеральная резервная система опустила ставки к нулю и запустила печатный станок количественного смягчения, триллионы дешевых долларов хлынули не в станки и турбины, а в индустрию перекрашивания пикселей на стеклянных экранах, создавая у потребителя галлюцинацию бурного прогресса там, где в действительности менялся лишь дизайн иконок доставки еды и алгоритмы удержания внимания в социальных сетях.
Но пока виртуальная витрина раздувалась от бесплатной ликвидности, в машинном отделении планеты тихо сжималась удавка энергетической рентабельности — показателя, который в системном анализе обозначается аббревиатурой EROEI и отражает отношение полученной энергии к энергии, затраченной на ее добычу. В 1930-е годы, когда закладывался фундамент американского процветания, нефтяные фонтаны Техаса били почти с поверхности: на одну бочку нефти, сожженную при добыче, человечество получало около ста бочек. Энергия стоила копейки, позволяя строить гигантские пригородные дома с картонными стенами и заправлять пятилитровые восьмицилиндровые моторы.
В первой трети двадцать первого века геологическая халява закончилась. Чтобы добыть каждый следующий баррель углеводородов, приходится бурить километровые скважины на арктическом шельфе, разрывать гидравлическими ударами глубокие сланцевые пласты или вываривать тяжелые битуминозные пески, из-за чего энергетическая отдача падает: в среднем по нефти — до десяти–двадцати к одному, а у битуминозных песков — до трех–пяти. Точно такая же экспонента удорожания накрыла металлургию и горное дело: богатые поверхностные жилы давно выбраны, содержание чистой меди, никеля, кобальта и лития в руде неуклонно снижается, и ради получения одной тонны металла для аккумуляторов или серверных стоек карьерным самосвалам приходится перемалывать в пыль сотни тонн пустой породы, сжигая астрономические объемы дизельного топлива. Добыча материи стала неподъемно дорогой.
Попытки спасти положение за счет внедрения энергосберегающих технологий и «зеленого перехода» лишь ускоряют падение в пропасть, поскольку здесь вступает в силу открытый еще в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году парадокс английского экономиста Уильяма Стэнли Джевонса. Исследуя угольную промышленность Британской империи, Джевонс обнаружил контринтуитивный системный закон: когда Джеймс Уатт радикально повысил тепловой коэффициент полезного действия паровой машины, суммарное потребление угля в стране не сократилось, а выросло многократно. Повышение эффективности удешевляет стоимость единицы полезной работы, что мгновенно расширяет сферу применения технологии и вызывает взрывной рост совокупного пожирания ресурса. Переход к облачным вычислениям, электромобилям и нейросетевым дата-центрам подтвердил правоту Джевонса с пугающей точностью: каждый новый, более экономичный техпроцесс в кремниевых чипах порождает экспоненциальный рост числа серверных кластеров, требующих уже не мегаватт, а выделенных гигаваттных атомных энергоблоков и целых рек пресной воды для охлаждения.
Столкнувшись с этим физическим потолком, современная экономика выродилась в то, что точнее всего определить как «цивилизацию маржи» — систему, которая утратила способность совершать прорывы во внешнюю среду и перешла к каннибализации собственного фундамента. Проблема этой модели заключается не в ее моральной жестокости, а в ее абсолютной структурной бесплодности: она больше не строит звездолеты и не открывает новые континенты, а лишь бесконечно клонирует старые протоколы, выжимает ренту из искусственно созданных трений и перепродает один и тот же актив в десятке деривативных оберток. В архитектуре искусственного интеллекта это явление известно как коллапс модели («model collapse»): когда большую генеративную нейросеть отрезают от притока свежих данных из физического мира и заставляют обучаться исключительно на ее собственном синтетическом выхлопе, с каждой новой итерацией веса сети необратимо вырождаются, выдавая все более плоский, уродливый и галлюцинаторный бред при сохранении гладкого синтаксиса.
Глобальный капиталистический конвейер впал в идентичный рекурсивный ступор. Чтобы удерживать финансовый оборот на фоне сжатия реального ресурсного пирога, система вынуждена принудительно ломать вещи и генерировать управляемый распад. Крупный подрядчик, десятилетиями укладывающий федеральные автомагистрали, знает главный негласный закон отрасли: технологически человечество давно умеет делать практически вечное дорожное полотно с идеальной гравийной подушкой и полимерными присадками, однако проект такой трассы никогда не пройдет сито государственного тендера. Вечный асфальт совершает непростительное экономическое преступление — он не сходит весной вместе со снегом и не требует ежегодного многомиллиардного ямочного ремонта. Если товар не ломается по расписанию, а инфраструктура не гниет, у финансовой матрицы останавливается кровообращение. Больше поломок — плотнее поток транзакций. Выше маржа.
Однако сжигать дефицитные киловатты, медь и нефть в топке одноразового потребления для миллиардов людей планета больше не может. Еще в 1968 году промышленники, ученые и чиновники учредили Римский клуб, а четыре года спустя группа системных динамиков из Массачусетского технологического института под руководством Денниса и Донеллы Медоуз опубликовала доклад «Пределы роста», впервые переведший мальтузианскую тревогу на язык компьютерных моделей исчерпания сырья. В 1991 году один из основателей клуба, британский химик Александр Кинг, вместе с Бертраном Шнайдером написал в докладе «Первая глобальная революция»: в поисках нового врага, способного сплотить людей, авторы пришли к выводу, что на эту роль подходят загрязнение среды, угроза глобального потепления, нехватка воды и голод, — а настоящий враг, значит, само человечество. В такой оптике экологическая повестка легко становится респектабельным камуфляжем для жесткой ресурсной сортировки.
Арифметику этого приговора без дипломатических эвфемизмов изложил русский логик и социолог Александр Зиновьев. Западное сверхобщество, указывал он, сформировало у своих граждан чудовищно интенсивный материально-энергетический обмен, требующий непрерывного всасывания ресурсов всей остальной географии; по его оценке, запасов сырья, воды, пахотных земель и энергии Земли по стандарту классического западного среднего класса — с отдельным домом, двумя автомобилями, регулярными перелетами и качественной медициной — хватает лишь на один миллиард человек. Современные расчеты экологического следа дают тот же порядок: если бы все жители Земли жили, как средний американец, человечеству понадобилось бы около пяти планет. На планете же сегодня живет восемь миллиардов, а демографическая инерция гонит эту цифру к десяти.
Ситуация описывается безжалостной метафорой спасательной шлюпки. Привилегированное меньшинство покачивается в комфортной лодке посреди бушующего океана нужды, где за бортом барахтаются еще семь миллиардов человек, жаждущих залезть внутрь и получить точно такой же паек из дома с лужайкой и стейка на ужин. Если капитан шлюпки проявит гуманизм и попытается поднять на борт всех страждущих, перегруженное судно мгновенно пойдет ко дну вместе с элитой. Но к двадцатым годам двадцать первого века обнаружилась еще более пугающая деталь: из-за падения энергетической отдачи и истощения богатых месторождений сама спасательная шлюпка дала течь, и ее грузоподъемность стремительно сокращается.
В этой точке термодинамический баланс сходится в ледяную, однозначную формулу. В условиях, когда добыча каждой тонны реального вещества становится экспоненциально дороже, а геополитическая нужда в поддержании пропагандистской витрины давно исчезла, многомиллионный средний класс — все эти прилежные «белые воротнички», юристы, менеджеры, консультанты и владельцы мелких сервисных бизнесов — превращается в главный нерентабельный пассив глобальной бухгалтерии. С точки зрения системных архитекторов, эта прослойка потребляет непропорционально много дефицитного физического ресурса, требует высоких операционных затрат на свое обслуживание и при этом больше не выполняет никакой стратегической функции. Чтобы сохранить привычный уровень роскоши и безопасности для узкого ядра владельцев инфраструктуры, избыточный социально-экономический буфер приговорен к плановой ликвидации — а его накопленное имущество, квадратные метры и даже само биологическое тело подлежат переводу в режим жесткой принудительной амортизации.
3.3. Списание буфера: от собственности к подписке
Сорок пять минут. Именно столько в утренний час пик длится покорное ожидание лифта в гудящем бетонном колодце подъезда, насквозь пропахшем сырой штукатуркой и дешевым плиточным клеем. В недавно сданном пятидесятиэтажном жилом комплексе, который застройщик на рекламных рендерах именовал «оазисом городского комфорта», из четырех скоростных шахт со скрежетом курсирует только одна кабина. Панорамные окна этого вертикального барака упираются в глухую стену точно такой же бетонной башни в тридцати метрах напротив, за которой громоздится третья, четвертая и десятая — бесконечный частокол спального гетто без парковок, парков и поликлиник.
С каждой уходящей минутой плотность кислорода в тесном холле падает, а градус тихой, сдавленной ненависти растет. У стальных створок плечом к плечу утрамбовываются вчерашние триумфаторы потребительского рая: ипотечные менеджеры в мятых пальто, бледные пенсионеры, студенты и курьеры с громоздкими желтыми коробами за спиной. Те, кого переполненная кабина безжалостно отсекает резиновыми краями дверей, молча смотрят на гаснущее табло и понимают, что следующий шанс спуститься с сорок второго этажа на землю выпадет только через три четверти часа.
Этот пятидесятиэтажный «человейник» — словечко того же Зиновьева — представляет собой идеальный архитектурный слепок того, как система утилизирует обанкротившийся средний класс в двадцатых и тридцатых годах двадцать первого века. Когда энергетическая рентабельность планеты упала, а необходимость содержать просторные пригородные дома с газонами отпала, глобальная бухгалтерия запустила протокол радикального сокращения операционных издержек — перевод бывших собственников в режим компактного клеточного хранения. Чтобы выжать максимальную маржу из каждого квадратного метра городской земли при минимальных затратах бетона, меди и тепла, строительное лобби годами добивалось смягчения норм, которые когда-то писались кровью и рассчитывались исходя из инсоляции, пропускной способности сетей и грунтов. На крохотном пятачке земли, где изношенные чугунные трубы и электроподстанции проектировались под пятиэтажный квартал, точечная застройка втыкает пятидесятиэтажный монолит на две тысячи бетонных ячеек-студий.
Никакой ошибки проектирования или халатности в этом коммунальном аду нет — перед наблюдателем разворачивается безупречно отлаженная экономика запланированного распада. Местная управляющая компания исправно списывает ежемесячную дань с банковских карт жильцов и транзитом перегоняет миллионные потоки на счета подрядных фирм, принадлежащих троюродным братьям, своякам и доверенным любовницам девелопера. На этом этаже социальной пирамиды банальное мародерство давно легализовалось в респектабельный «обычай делового оборота». Три сломанных лифта из четырех, вечно текущие трубы в паркинге и отваливающаяся фасадная плитка не чинятся месяцами не потому, что в смете не хватает средств, а потому, что разруха обладает абсолютной коммерческой ликвидностью. Пока инфраструктура гниет и искрит, на каждом витке аварийного ремонта осваиваются свежие бюджеты, крутятся кредитные линии, кормятся юристы, оценщики, страховые брокеры и коллекторы, а совокупный чек этого бессмысленного трения гордо заносится статистиками в графу роста валового внутреннего продукта.
Стратегическая цель этой жилищной мясорубки заключается в окончательном закрытии исторического проекта частной собственности для масс и переводе населения на модель пожизненной подписки — ту самую, которую в 2016 году описала в эссе датский политик Ида Аукен («Добро пожаловать в 2030 год: у меня ничего нет, у меня нет приватности, и жизнь никогда не была лучше») и растиражировал ролик Всемирного экономического форума. Классический буржуазный собственник двадцатого века, владевший выплаченным домом, участком земли, автомобилем с простым атмосферным мотором и набором надежных инструментов, обладал опасным запасом автономности: в момент кризиса он мог закрыть ворота, опереться на материальный актив и переждать бурю. Современный обитатель бетонной соты лишен этого буфера на аппаратном уровне.
Даже если в государственном реестре за ипотечным заемщиком формально числится право собственности на тридцать квадратных метров воздуха между бетонными перекрытиями на сороковом этаже, физически эта ячейка не является автономным активом. Без непрерывной подачи электричества на насосные станции, без работающего лифта, без облачных серверов управляющей компании и без бесперебойного подвоза калорий курьерами высотная квартира за сорок восемь часов превращается в непригодный для жизни бетонный склеп. Собственность незаметно подменили временным правом условного доступа: человек больше не покупает автомобиль — он арендует поминутный каршеринг или платит абонентскую ренту за активацию подогрева сидений в напичканном электроникой гаджете на колесах; он не владеет книгами, фильмами и профессиональным софтом — он ежемесячно продлевает облачную лицензию, которую корпоративный сервер вправе аннулировать одним щелчком рубильника за нарушение правил сообщества. Из полноправного субъекта экономики представитель среднего класса разжалован в бесправного пользователя терминала, чей операционный расход сведен к минимуму, а любая попытка накопить передаваемый по наследству капитал обнуляется стоимостью аренды самой жизни.
Однако списание имущественного буфера составляет лишь половину ликвидационного баланса. После того как у наемного специалиста изъяли время через инфляцию и отобрали автономную среду обитания через ипотечную капсулу, система приступает к монетизации последнего физического ресурса, оставшегося в его распоряжении, — самого биологического тела. Запускается протокол принудительной амортизации плоти.
Механику этого процесса с хирургической наглядностью иллюстрирует случай из практики автора: хорошая знакомая, дипломированный провизор с четвертьвековым стажем и энциклопедическим знанием биохимии, однажды решилась на невинную косметическую процедуру — вколола в губы популярный гиалуроновый филлер. Ей казалось, что это разовая, точечная сделка с индустрией красоты ради легкого обновления фасада и соответствия корпоративным стандартам молодости. Но конвейер запланированного распада не допускает одиночных транзакций. Уже через полгода зеркало в ванной безжалостно показало, что на фоне изменившихся пропорций потребовалось подтянуть скулы, затем выровнять овал подбородка, затем заблокировать мимику лба нейротоксином. Замкнутый цикл запустился.
Современная эстетическая и клиническая медицина давно перестала лечить или восстанавливать природную норму — она переводит человеческую плоть в режим абонентского обслуживания. Введенный филлер может мигрировать в тканях, притягивать воду и нарушать лимфоотток; лицо начинает медленно плыть, и каждый предыдущий патч требует еще более дорогого исправления. Живая ткань человека превращается в ту самую федеральную асфальтовую трассу, которую подрядчики показательно перекладывают каждую весну, пока полотно окончательно не пойдет неустранимыми буграми.
В масштабах всей популяции этот же алгоритм развернут через плотную связку химического пищепрома и транснационального фармацевтического картеля. Достаточно взять обычный калькулятор и просуммировать химический состав стандартной продуктовой корзины, которую городской житель ежедневно вывозит на тележке из сетевого супермаркета. На этикетке каждого отдельного товара — будь то пластиковый хлеб на ускоренных термофильных дрожжах, кондитерский батончик на гидрогенизированном пальмовом жире, пачка сосисок с нитритом натрия и глутаматом или обезжиренный йогурт, накачанный модифицированным крахмалом и скрытыми сиропами фруктозы, — концентрация синтетических эмульгаторов, консервантов и трансжиров аккуратно уложена в предельно допустимую санитарную норму. От одной порции такой еды биологический скафандр не падает замертво. Но когда на протяжении десятилетий в топку организма ежедневно загружается сумма из тридцати таких позиций, кумулятивный токсический удар гарантированно пробивает ферментативную защиту печени, выжигает микробиом кишечника, раскачивает инсулиновые качели и вгоняет сосудистый эндотелий в состояние хронического системного воспаления. Оставаться здоровым на таком топливе десятилетиями удается немногим.
Биологическая машина специалиста выводится из строя медленно, по одному незаметному пикселю в день. Сначала батарейки тела перестает хватать до конца рабочего дня, появляется утренняя бетонная усталость и туман в голове, которые оператор привычно глушит двойным эспрессо, сахаром, энергетиками и никотиновым вейпом. Затем начинаются панические атаки, скачки давления и бессонница, гасящиеся вечерним бокалом вина. А в тот момент, когда скрытый износ переходит в клиническую фазу и на приборной панели организма загораются красные чеки метаболического синдрома, диабета, аутоиммунного сбоя или онкологии, эстафетную палочку у продуктового супермаркета без единого шва перехватывает аптечная сеть.
В 2018 году аналитики Goldman Sachs в записке для клиентов задали вопрос вслух: «Является ли излечение пациентов устойчивой бизнес-моделью?» В логике, которую можно назвать «Болезнь-как-сервис», автономный, выносливый человек с чистыми сосудами и ясным умом представляет собой вопиющую экономическую аномалию. Он ничего не покупает в аптеке, не оформляет платные медицинские подписки и означает для акционеров прямую упущенную выгоду. Идеальным же продуктом конвейера является пациент, которому в тридцать пять лет продали метаболический сбой под видом дешевой еды и стрессового достигаторства, а в сорок посадили на пожизненную абонентскую капельницу из статинов, гипотензивных препаратов, антидепрессантов, гормональной заместительной терапии и регулярных диагностических чекапов. Такого клиента не нужно ни убивать, ни окончательно вылечивать: его следует бережно удерживать в состоянии контролируемой хронической полужизни, выкачивая из его страхов, страховых полисов и остатков ипотечного бюджета максимальную пожизненную стоимость — показатель LTV («Lifetime Value»). И жаловаться на эту конструкцию некому, поскольку всем участникам цепочки — от технологов пищевых концернов до главных врачей и регуляторов — система позволяет очень неплохо зарабатывать на амортизации человеческого материала.
На этом панорама первой части исследования сходится в единый, предельно резкий фокус, завершая первичный диагноз эпохи. Картина тотального проигрыша среднего класса собрана целиком. На первом уровне, внутри собственной черепной коробки, образованный специалист оказался заложником нейробиологического узурпатора — воспаленной эго-программы Ахамкары, которая перехватила управление у безмолвного сознания, заперла личность в бункере из пяти защитных контуров и заставила сжигать единственную жизнь ради фантомного одобрения в глазах равнодушной толпы. На втором уровне, во внешнем контуре большой экономики, рухнули все три карго-культа капиталистической религии: сказка о гаражных миллиардерах оказалась дымовой завесой военного комплекса DARPA, сбережения были экспроприированы инфляционным насосом Ричарда Кантильона, а кадровые фильтры пропустили наверх лишь одномерных конформистов с открытыми портами для шантажа. Наконец, на третьем, физическом уровне закрылась сама геополитическая и термодинамическая сделка двадцатого века: из-за падения энергетической отдачи и исчерпания дешевых ресурсов планета больше не способна кормить буферную прослойку собственников, вследствие чего бывших «белых воротничков» планово упаковывают в пятидесятиэтажные арендные соты и переводят на пожизненную фармакологическую ренту.
Остается один-единственный, но самый главный инженерный вопрос, без ответа на который эта аутопсия была бы неполной. Каким образом система сумела провести столь масштабную операцию по экспроприации будущего без единого выстрела? Почему десятки миллионов умных, дипломированных, вооруженных аналитическим аппаратом мужчин и женщин не просто покорно зашли в бетонную ячейку у сломанного лифта, но и на протяжении тридцати лет с энтузиазмом, своими собственными руками распиливали на металлолом заводы, научные институты, социальные гарантии и правовые скрепы своих государств, расчищая строительную площадку под собственный цифровой концлагерь? Ответ кроется в том, что задолго до физического списания в операционную систему их разума был впрыснут самый совершенный в истории концептуальный эксплойт — философский вирус «разумного эгоизма» и боевая доктрина «Открытого общества».
Сухой остаток. Средний класс списывают не за грехи, а по смете: дешевые ресурсы кончились, витрина больше не нужна. Спасает не следующая ступень потребления, а выход из самой сметы — туда, где человек перестает быть статьей расходов.
Протокол. Неделю вести короткий журнал: что из имущества и жизни принадлежит по-настоящему, а что — по подписке и с разрешения чужого сервера (жилье в ипотеке, облака, приложения, лицензии, абонементы). Против каждой строки — одно слово: «мое» или «доступ». Эта таблица понадобится в шестой и двенадцатой главах.
Часть II. Территория демонтажа
Как жертва сама сносит свой дом
Глава 4. Вирус разумного эгоизма и концептуальное оружие
Высшая уловка идеологии — убедить мир в своем отсутствии.
4.1. Лабораторный гомункул
Самая совершенная идеологическая диверсия начинается не с торжественного провозглашения новой догмы, а с убеждения инфицируемого объекта в том, что никакой идеологии больше не существует. Когда миллионы дипломированных специалистов, инженеров, врачей и правоведов на протяжении трех десятилетий собственными руками разбирали на металлолом индустриальный, научный и социальный фундамент своей цивилизации, в их картине мира этот процесс вовсе не выглядел актом коллективного суицида или геополитической капитуляции. Напротив, в оптике исполнителей происходило долгожданное возвращение к «естественному порядку вещей» — освобождение живой человеческой натуры от противоестественных оков государственной морали, исторического долга и коллективной ответственности. Хищнический паразитизм, возведенный в ранг деловой доблести, воспринимался не как привнесенный извне программный сбой, а как базовая биологическая гравитация, спорить с которой столь же бессмысленно, как протестовать против смены времен года или закона всемирного тяготения.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.