- -
- 100%
- +
Он не ответил тогда. Он был молод, зол и уверен, что изобретатель просто боится будущего. Но сейчас, спустя полжизни, слова всплыли — ясные, как в день того разговора.
«Ты был прав, Нэно. Только ты не видел того, что видел я. Пустые холодильники. Детей, которые умирали от того, что нечем топить. Ты испугался и спрятал формулу. Я выбрал меньшее зло.»
Он поднялся — тяжело, опираясь на подлокотники, чувствуя, как отзываются болью суставы локтей. У двери обернулся. Зал был пуст, экраны темны, только дождь продолжал хлестать по стеклу, разбиваясь о невидимую броню башни — миллиарды капель, ни одна не способна проникнуть внутрь. Такой была и его жизнь: сплошная броня, сквозь которую не проходило ни капли сомнения. Почти.
***
Вертолётные огни разлетелись прочь от башни, растворяясь в ночном небе — красные, зелёные, белые точки, которые на секунду зависали над городом и падали вниз, к домам, к людям, не догадывающимся, какое будущее им сегодня придумали.
Двери лифта сомкнулись за спиной Радмилы. Кабина провалилась вниз, и тишина навалилась такая, что собственный пульс отдавал в виски громче, чем только что стихшие голоса совета.
Её кабинет располагался этажом ниже — достаточно близко, чтобы быть под рукой, и достаточно далеко, чтобы не чувствовать постоянного давления власти. Она вошла, не включая верхний свет. Только настольная лампа под зелёным абажуром выхватывала из темноты полированную столешницу, аккуратные стопки бумаг и фотографию в простой рамке: пожилая женщина с усталыми глазами у калитки деревенского дома.
Она опустилась в кресло, не снимая пиджака. В ушах всё ещё держался собственный голос: «Люди — переменчивый фактор». И ответ Артура, обжигающе ровный: «Это был бы не инструмент, а оружие». Наивный мальчик. Всё вокруг уже давно стало оружием: деньги, информация, молчание. Она просто умеет с этим жить и научилась не задавать вопросов, на которые не хочет знать ответов.
Радмила набрала номер. Длинные гудки пошли гулять по линии — раз, два, три, — и на третьем щелчке ответили ровно, по-служебному, тем голосом, который не выдаёт ни эмоций, ни времени суток, ни того, спал ли человек до звонка или ждал его:
— Ждана Попович, склад временного хранения, слушаю.
— Архив Дворчака уже привезли?
— Сегодня утром, госпожа Вукотич. Из дома усопшего. Один контейнер, опечатан. Ожидаем распоряжений.
Радмила помедлила, глядя на своё отражение в тёмном окне. За стеклом — ночной город, россыпь огней, каждый из которых чья-то жизнь. Перед глазами стояли другие лица: тощие девочки в серых комбинезонах, зачисленные в центральную лабораторию в начале месяца, — девочки с цепким немигающим взглядом, идеальный портрет в рамке должностных инструкций. Те, кого семь лет назад приказали пометить в базе «Посейдона» как «перспективный актив» и сразу зачислить в проект «Икар». Она не спрашивала зачем. Она научилась не спрашивать.
— Не вскрывайте, — в голосе скользнула та осторожная расчётливость, что позволяла ей выживать в совете столько лет. Не страх — опыт. — Я заеду сама. Завтра утром.
— Будет исполнено.
Она отключилась, положила трубку рядом с аппаратом, не глядя. Взяла фотографию матери, провела пальцем по стеклу — коротко, бережно. Вернула на место, открыла нижний ящик стола. Там, под папками с отчётами за прошлые годы — упаковочная бумага, пластиковые разделители, — лежал плоский кейс из матового металла. Четыре цифры на замке: дата рождения матери. Ничего оригинального, но достаточно, чтобы никто не угадал. Крышка щёлкнула, приподнялась, открывая взгляду стопку старых кремниевых пластин, тонких как лезвие, и портативный ридер к ним.
Её личный архив. Страховка. Данные на каждого члена совета, на каждого ключевого инженера, на каждого оператора, прошедшего через её кабинет. Даже на Мико Бранковича. Особенно на Мико Бранковича. В этом мире нет более опасного врага, чем человек, которому ты доверяешь, и нет более ценного актива, чем его тайна.
Сорок девять лет молчания Нэно. Интересно, что старик прятал в своём доме? Что-то, отчего Крешич нервно поглаживал пальцы? Что-то, что может оказаться ценнее всех патентов «Посейдон Индастриз»?
Она закрыла кейс, убрала обратно, задвинула ящик и посидела неподвижно ещё минуту, глядя в тёмное стекло. Подумав, снова сняла трубку телефона и нажала символ «повтор».
— Ждана? Это снова Вукотич. Кто сейчас возглавляет профсоюз в Плоче?
Пауза. Шорох бумаги. Щелчок клавиши.
— Стане Илич. Сорок два года. Стаж на производстве — пять лет. Двое детей, жена в декрете. Жалоб нет, приводов нет, характеристики положительные. Но в последние три месяца посещал четыре собрания, которые служба безопасности классифицировала как «потенциально конфликтные».
Радмила кивнула — в пустоту, в темноту, в своё отражение, которое кивнуло в ответ.
— Завтра пришлите мне его личное дело. До обеда.
— Будет исполнено.
Она положила трубку. Выключила лампу. Комната утонула в темноте, и только огни города за окном продолжали гореть — равнодушные, далёкие, прекрасные. Радмила посидела ещё несколько минут, собираясь с мыслями. Поднялась, поправила пиджак, взяла сумку, у двери обернулась. На секунду ей показалось, что фотография матери смотрит на неё — внимательно, как смотрит тот, кто знает ответ, но не хочет его подсказывать.
Она выключила свет и вышла. Дверь мягко встала на место.
ГЛАВА 4. Смотритель
Монотонная капель — слепой метроном, отсчитывающий последние секунды умирающего дома. Она падала с прогнившей кровли на раздробленный кафель в углу прихожей, и пустое эхо уносило этот звук в тёмные коридоры, где он терялся, не находя ответа.
Осень размякла на земле бурым ковром гниющего гербария — листья превратились в труху, смешались с грязью, и уже нельзя было разобрать, где кончается природа и начинается разложение.
В комнате на втором этаже, где единственное стекло срослось с пылью и паутиной в мутную массу, пропускавшую свет как сквозь грязный бинт, пахло временем. Не Историей — нет. Историей пахнут старые казармы и походные костры, порохом и потом, победой и поражением. Здесь же пахло простой, безысходной затратой дней: осыпающейся штукатуркой и кислым, металлическим дыханием пустых гильз в углу — напоминанием о том, что когда-то здесь была жизнь, а теперь только ожидание.
Маркус закурил. Сигарета в полумраке вспыхнула жалким протестом против всеобщего угасания — маленький оранжевый цветок, распустившийся на секунду и сразу увядший. Дым — единственное, что ещё двигалось здесь по своей воле. Он тянулся к потолку ленивыми кольцами, сливаясь с тенями, копившимися по углам, словно обрывки памяти, которые не могут сложиться в целое.
Товарищи? Слово рассыпалось в труху, едва коснувшись языка. Они остались в другом эшелоне времени: молодые, небритые, делящие последнюю пачку «Дрины». Случайная подборка тел, которую на коротком отрезке назвали ротой, а впоследствии легко разобрали на дроби.
Отнять сон — глубокий, без сновидений, когда просыпаешься не от крика, а потому что выспался. Отнять здоровье — лёгкие, помнящие осколки, колено, предсказывающее дождь точнее метеосводок. И вычесть из себя всё, что осталось: привычку смотреть на двери, умение замирать по первому щелчку, рефлекс падать на звук, похожий на свист. Оставить в промозглом доме, где единственным свидетелем становится неумолимая капель. Она не утешала. Она протоколировала убыль — капля за каплей, день за днём, пока однажды не окажется, что и записывать нечего.
Он придавил окурок о подоконник. Дерево, испещрённое чёрными кратерами от сотен таких же потушенных сигарет, беззвучно приняло новую окалину — покорно, как принимало всё.
Злость — химическая реакция, на которую не осталось реагентов. Когда-то она горела ярко, согревала, заставляла двигаться. Теперь просто пепел. Оставалась костная усталость, сросшаяся со стальным стержнем хронической боли и нестихающим звоном.
Время до встречи растянулось резиновой петлёй — медленно, мучительно, сжимаясь вокруг горла. Сидеть, слушая капель, — значило сойти с ума. Идти — признать уязвимость.
Внизу, на кривом гвозде, вросшем в балку, висела полевая куртка. Отсыревшая ткань впитала все запахи минувших лет: пот, машинное масло, дождь, порох — единый невыводимый аромат, который невозможно описать, но можно узнать с закрытыми глазами. Он надел её. Ткань привычно легла на плечи вторым слоем кожи. Дверь подалась с низким стоном — дом вздохнул, выпуская его, как выпускают застоявшийся воздух из лёгких. Ветер немедленно налетел, шаря по карманам. В правом — сквозняк, в левом — смятый ком телеграммы с размытым штемпелем.
Коноба в Язе в межсезонье пустовала — те несколько столиков, что летом занимали туристы, сейчас стояли сиротливо, покрытые тонким слоем пыли. Запах вчерашней рыбьей чорбы смешивался с хлоркой и солью, въевшейся в дерево так глубоко, что никакая уборка не могла её изгнать. Маркус сидел у окна, наблюдая, как редкие остатки дождя разбиваются о тёплый асфальт набережной — летние камни ещё хранили тепло, и вода, касаясь их, превращалась в пар. На столе — недопитый стакан ракии и пачка «Дрины». Он курил уже третью сигарету, хотя обещал себе бросить — как обещал каждое утро последние семь месяцев.
Вахта на северном терминале «Посейдон Индастриз» закончилась «сокращением штата» — красивой формулировкой, за которой пряталась простая реальность.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.