Любовь сквозь время и обратно
- -
- 100%
- +
- Вечно ты ложку дегтя бросишь в медок, Андрей, - сказал он. - А тремя месяцами ране Иосиф Виссарионыч представился… Ну и что теперь? Не жить тепереча? Не радоваться? Детей не рожать…
На последней фразе он осекся и резко погрустнел, будто вспомнил что-то такое, о чем не говорят.
- Давайте уж примем немного, да я побегу. Жена ждет ведь, - добавил он уже тише.
Поздравили Ник Ника, пожелали здоровья ему и супруге, выпили по две стопки и на закончившейся бутылке разошлись.
Весь вечер и весь следующий день Артем думал исключительно о Наде. Он представлял, как говорит с ней, как держит ее за руку на берегу, как обнимает и целует в молодые губы. Если бы его попросили рассказать, как прошел четвертый рабочий день, он бы не вспомнил ни одного разговора и даже, что делал на Горбатом поле.
Помнил только одно: он должен туда вернуться.
И почему он не взял у нее номер? Не спросил фамилию, чтобы найти в соцсетях? Эти вопросы Артем задавал себе снова и снова, так часто, что они начали звучать как тик.
- С тобой все хорошо, Тем? Как на работе? - спросила мама вечером, когда Артем, отказавшись от ужина, лежал на кровати и смотрел в потолок с глуповатой легкой улыбкой.
- Да, ма, все хо-ро-шо. Даже очень хо-ро-шо, - задумчиво ответил он.
- Артем влюбилься, влюбилься, влюбилься… тили-тили тесто… - сразу поймала настроение брата Софа.
- Софка, щас получишь у меня, - по-отечески буркнул Артем, но без злости.
- Ну хватит. Давайте спать. Я устала, сил нет уже, - подытожила мама и повела укладывать дочку.
Да. И правда, сил нет.
Только это было не то «сил нет», когда устал и хочешь тишины. Это было «сил нет ждать» - следующего утра, следующей возможности, следующей встречи.
Утром пошел дождь. Грозовые тучи нависли над Богородском так низко, будто город можно было накрыть мокрым одеялом. Сегодня Артем не опоздал. Он не мог. Казалось, он вообще не спал: встал бодрый, с пульсом в висках и ощущением, что его жизнь наконец-то куда-то пошла.
Но Барышников быстро вернул его с небес на землю.
- Так, мужики, давай пакуй СИПы и кронштейны. На завод поедем, колым есть, - бросил он, даже не дав Артему толком поздороваться.
У Артема внутри все оборвалось.
- Как на завод? А на поле как же? Опора там, провода… надо же там… - цеплялся он за слова, как за поручень в том ГАЗоне.
- Какие поля, парень? Упал, что ли? Молнией по сраке давно не получал? В выходные поедем, наверное. Давай помоги Косте загрузиться. Ник Ник, давай сюда, сейчас выезжаем! - отрезал Барышников.
Последний раз Артему было так обидно и плохо, когда матери позвонили и сказали, что с батей стряслась беда. Казалось, тот разряд, который убил отца, разделился и теперь малыми дозами весь день бил Артема по душе.
Рабочий день тянулся вечно. Прокладывали изолированные провода по двум цехам цементного завода. Пыль лезла в нос, в рот, липла на кожу. Шум стоял такой, будто рядом постоянно работала огромная мясорубка.
Артем делал свое дело машинально. В голове было другое.
«Как там Надя? Чем занимается? Ждет меня? Или смеется над своей вчерашней слабостью? Родители, наверное, в поле не поехали: дождь, гроза».
К концу смены дождь прекратился, небо прояснилось, и свежий влажный ветерок обдувал лица электриков, которые собирались домой. По дороге от подстанции Артем судорожно думал, что лучше сделать: уехать в Васильевку сегодня вечером или завтра уйти туда пешком с полей.
«А что если завтра снова плохая погода? А что если снова на завод? А что если Надя завтра уедет?».
Он уже знал ответ. Все эти внутренние обсуждения были только для того, чтобы услышать себя, утвердиться и сделать шаг.
Не заходя в дом, Артем попросил у соседа скутер.
- Артем! Тема! Тем! - кричала мама в открытую форточку.
Но ветер в ушах и громкий пульс внутри заглушал ее. Он ехал по ухабистой дороге на закате дня. Песок изредка кидал скутер в стороны. Белые мошки врезались в лицо. После дождя щебетали птицы. Артем не замечал ничего. Он ехал из точки А в точку Б. Это был просто путь, который нужно преодолеть как можно быстрее.
Справа показалась натерпевшаяся от урагана ЛЭП. Вон там у леса, вдалеке, виднеется косая опора с целующимися проводами. Скоро холм и деревня.
Артем решил ехать по более ровной грунтовке, которая идет не под линией, а левее. Эта дорога должна была выйти как раз к той, что ведет в Васильевку.
Скутер поднялся на гору. Стали видны дома.
И в этот момент Артема накрыло паникой. Не той, которая «ой, страшно», а той, которая холодная, как вода из колодца: внезапно, без объяснений, и от нее сразу немеют пальцы.
Крайний дом был сильно просевший и покосившийся, стекол в окнах не было. Черными страшными глазницами он смотрел на Артема. Колодец неподалеку едва можно было различить в густых зарослях борщевика: торчала лишь ободранная крыша с тремя досками, словно кость из земли.
От дома справа остался только обгоревший остов.
Второй дом. Третий. Четвертый.
Все заброшено. Заколочено. Забито. Забыто.
«Как такое могло произойти за сутки?»
Артем остановил скутер, слез и несколько секунд просто стоял, не двигаясь. Голова начала пульсировать болью так, будто его череп пытались разжать изнутри.
«Это невозможно», повторял мозг, как заклинание. «Так не бывает. Не может быть».
Он пошел вперед по заросшей дороге, уже почти не чувствуя ног. Он бешено рассматривал останки домов, то и дело оборачивался, будто его кто-то зовет по имени. Но вокруг была только тишина и шорох травы.
«Где трактор? Где засаленный тракторист? Где кошка на заборе? Где куры? Где цветы в палисадниках? Где белье на веревке? Где жизнь?
Где Надя?
Нет. Это не та деревня. Это не Васильевка. Я перепутал. Может, она дальше. Или левее. Или за другим холмом», - пытался удержаться он за хоть какую-то возможность.
И тут взгляд остановился на окнах некогда большой пятистенки. Облезшие наличники с русалками и цветами кольнули в сердце так, будто кто-то ткнул ржавым гвоздем.
Это было то самое крыльцо.
Та самая резьба.
Тот самый дом.
Васильевка.
Артем сжался от злобы и неразберихи внутри. У него не было сил ни на мысли, ни на выводы. Только на одно: бежать.
Он схватил скутер, завел и, не оглядываясь на мертвую деревню, устремился домой. Он еще ничего не понимал, но слезы уже текли из глаз и, подхваченные ветром, пропадали в пыльном хвосте за спиной.
В этот вечер он сильно напился в одиночку.
Жуткое похмелье разбудило Артема утром. Во рту было сухо, голова гудела, как трансформатор под перегрузкой. Сестра уже была в садике, мать на работе.
На столе стоял стакан воды, лежали две таблетки «Цитрамона» и записка:
«Сынуль, я не знаю, что у тебя произошло, но береги себя. Барышникову позвонила, сказала, что ты заболел. Люблю тебя. Мама».
Глава 2.
Похмелье оказалось не просто физическим недомоганием, а предчувствием чего-то необъяснимого. Голова гудела, словно трансформаторная будка под перегрузкой, виски пульсировали в унисон с тревожными мыслями. Но самым странным оставалось не это. Самым странным было то, что Артем видел вчера в Васильевке: опустевшую, мертвую деревню. Не «кажется», не «может быть», не «показалось». Он помнил детали слишком отчетливо: заколоченные дома, пустой колодец в борщевике, черные глазницы окон.
Он пытался списать это на усталость, на алкоголь, на собственную фантазию, на что угодно. Но каждый раз возвращался к одному и тому же: он был там. Он стоял у того самого дома. Он видел те же резные наличники, которые вчера сияли свежей краской и кружевом, а сегодня облезли и посерели, как кожа старика.
Записка матери на столе заставила собраться. Вода, две таблетки и простые слова: «береги себя». В этих словах было больше поддержки, чем во всех бригадирских «давай-давай».
Артем понял, что ему нужно разобраться. И единственное место, где можно было хоть что-то понять, это поле. Та самая сломанная опора. Та самая искра. Та точка, где, возможно, и треснула его реальность.
Снова к Васильевке.
Ехать на чужом скутере он не решился. Голова еще кружилась, руки были ватные, а желудок скручивало от одной мысли о дороге. Пошел до работы пешком. Шел и думал, что скажет бригадиру, как выкрутится, как объяснит вчерашнее исчезновение. Но в какой-то момент понял, что ему плевать, что скажет Барышников. Ему важно другое: Надя, деревня, провода, и то, что не сходится ни в какие рамки.
На подстанции его встретили быстро и неприятно.
- Здрасьте! Ты ж болеешь вроде как? - иронически бросил Барышников, как только увидел Артема.
- Мне лучше, - сухо ответил Артем и прошел мимо начальника, не глядя.
- Да я уже чувствую твою болезнь, - скривился Барышников, махнул рукой и куда-то спешно зашагал, бросив через плечо: - Твою опору ставить едем. К десяти бур подтянется. Собирай манатки живо.
Слова «твою опору» неприятно кольнули. Артем хотел сказать: «Не моя она. И не я ее ломал». Но промолчал. Сейчас было важно другое: туда едут. Значит, он снова окажется рядом с тем местом, где все началось. Если там есть ответ, он должен его увидеть.
Артем зашел в «офис». Если так можно назвать это помещение. Крашеные стены наполовину в синий, обшарпанные столы, просиженные и покосившиеся стулья. На стенах висели то желтые бумаги с приказами, то распечатанные глупые картинки из интернета. Даже пивная этикетка нашла себе место, как будто тоже была частью производственного процесса.
В кабинете его встретили настороженные и уставшие взгляды Андрея Ефимыча и Кости. Они что-то пробурчали, вроде поздоровались, и продолжили лениво натягивать робу. Работать, да еще и в такой день, никому не хотелось. Было видно, что вчера они тоже «праздновали» по-своему. Только у каждого это выглядело по-разному: у Ефимыча в глазах сидела злая бодрость, у Константина серое равнодушие.
Следом за Артемом ввалился Ник Ник. Бодрый, будто вчера вообще не существовало.
- Нук, чего возитесь?! А ну прыгай в машину, Барышников вон бесится уже, - поторопил старик. - ЛЭПка сама себя не починит, а.
И произошло странное: Ефимыч и Костя, которые только что сидели с едва натянутыми штанами, через секунду уже стояли у двери, полностью готовые. Как успели? Артем моргнул и даже не понял, где потерял эти секунды. Похмельное сознание будто проматывало время.
- Артемка! Ну давай! - грохнул Ник Ник.
- Пять минут дайте, - выдохнул Артем, сам не зная, что именно собирается сделать за эти пять минут.
По взгляду Ник Ника было понятно: пять минут он дает. Но не больше.
Дверь захлопнулась, и будто чужие руки достали у Артема телефон. Он не «решил» искать. Он «начал» искать. Пальцы сами ввели запрос: Васильевка Богородский район нежилая.
Экран выдал сухие строки, и от этих строк стало холодно:
«Васильевка — деревня в Богородском районе Нижегородской области… находится в зоне хвойно-широколиственных лесов, на берегах реки Великой… образована в XIX веке… располагался храм… колхоз имени Октябрьской революции… с 1999 года является нежилой… нежилой… является нежилой…»
Артем повторял это сначала про себя. Потом губы начали шевелиться без звука, как будто он читал молитву. Затем он прошептал.
- Нежилой… - сказал он вслух.
Слово было как приговор. Как клеймо. Как печать на лбу.
Если деревня нежилая с 1999-го, то кого он видел? С кем говорил? Чьи песни слышал? Чьи руки держали грабли? Чьи губы коснулись его щеки?
И главное: если нежилая, то почему там были люди? Почему там была Надя?
Артем поднял глаза и посмотрел на стену, будто надеялся увидеть там трещину в реальности, через которую все это пролезло.
- Нежилой… - повторил он уже тише и спрятал телефон.
Через минуту он уже сидел в кузове ГАЗона. И снова дорога, снова ухабы, снова привычные мужицкие тела рядом, снова запах железа, пота, солярки. Только теперь Артем держался не за лавку, а за мысль. Вернее, за то, что от мысли осталось.
Яма, на которой в прошлый раз подлетели Ефимыч и Костя, снова дала о себе знать. В этот раз они удержались, а Артем больно ударился головой и рухнул со скамьи на пол.
Мужики неожиданно громко рассмеялись. Этот грубый гогот, эта боль в затылке и грязь на ладонях внезапно вернули Артема в реальность.
Вот она жизнь. Вот она боль. Вот он смех. Вот дыхание. Вот руки и ноги.
- Вылезай! - послышался глухой голос Ник Ника из кабины, когда машина остановилась, скуля тормозами.
Все вышли.
Воздух казался плотным и влажным, как перед грозой. И было еще что-то: едва ощутимое покалывание, будто поле заряжено, будто земля под ногами помнит, что по ней недавно пробежал разряд.
Ник Ник, всегда словоохотливый, вдруг замолчал. Он нервно озирался по сторонам, как человек, который что-то чует, но не хочет в это верить.
- Чего-то здесь не так, - пробормотал старик.
Артем хотел спросить «что именно», но не успел. Потому что все замерли и смотрели в одну сторону.
Там, у покосившейся опоры, где вчера провода «целовались», сейчас происходило другое. Провода сошлись в дикой схватке, бросая разряды и прыгая в воздухе, как две змеи. Вокруг них висело полупрозрачное переливающееся облако. Оно то едва касалось земли, то поднималось выше ЛЭП.
Облако пульсировало слабым светом, как дыхание. Цвета перетекали друг в друга: нежно-голубой становился фиолетовым, изумрудный уходил в багряный, а потом все снова начиналось. Завораживающий калейдоскоп, от которого хотелось отвести взгляд, но невозможно было.
Артем шагнул ближе. За ним, будто на веревке, потянулись остальные.
Каждый шаг давался странно. Воздух густел. Казалось, ноги идут по воде. Земля под подошвой слегка вибрировала. И в голове, как на плохой пленке, начали мелькать непонятные образы: лица, куски дороги, чьи-то руки, какие-то окна.
Облако не просто светилось. Оно будто втягивало в себя окружающий мир, искажая перспективу. Деревья за ним казались призрачными, контуры расплывались, а звуки глохли, словно их кто-то накрывал ватой.
Артем почувствовал, как страх ползет по спине. Не панический, не «убежать», а животный, древний.
- Что это такое?! - тяжело выдохнул Артем.
Ник Ник перекрестился и упал на колени. Начал что-то бормотать, и в этом бормотании было больше смысла, чем в любой инструкции по технике безопасности.
Облако резко увеличилось в размерах.
Ефимыч машинально потянулся к рации.
- Да вы что, охренели… - начал он, но договорить не успел.
Мощная волна ударила в сторону электриков и машины.
Стекла разлетелись вдребезги. Ник Ник, Ефимыч, Костя и Барышников отлетели назад, как куклы. И, судя по тому, как они упали, сознание их выключилось одним щелчком.
Артем остался на месте.
Казалось, разряд прошел сквозь него насквозь. Он рухнул на землю, прижался лицом к пахучей траве. Тело сдавило со всех сторон, будто его зажали в тиски. В ушах зазвенело. В глазах потемнело.
И в следующее мгновение он тоже потерял сознание.
Когда Артем очнулся, он все так же лежал на земле. Голова кружилась, тело болело, но первое, что он понял: он жив.
Он сел на корточки и огляделся.
Облака больше не было.
Как не было и ЛЭП, машины, коллег по работе.
Ни ГАЗона. Ни сломанной опоры. Ни бригадира. Ни Ник Ника, который еще минуту назад стоял рядом. Ничего. Пустота.
Только Горбатое поле и больше никого.
Сердце у Артема ухнуло вниз. Это чувство было хуже ужаса. Оно было пустым, ледяным: «они исчезли».
Он поднялся, шатаясь. Посмотрел влево. Вправо. В сторону просеки. В сторону дороги. Ничего.
- Эй! - крикнул он хрипло. - Михал Сергеич!
Тишина.
- Ник Ник! - снова крикнул он.
Ни ответа, ни эха. Только ветер и какие-то дальние птицы.
И в этот момент Артем ощутил то, что потом будет сидеть в нем долго: вину. Не разумом, а нутром. Как будто это он привел их сюда. Он нашел эту опору. Он сказал про нее. Он был рядом. Он выжил. Они исчезли.
Почему он остался? Почему именно он?
«Куда они делись?» - мысль вспыхнула и начала жечь.
Он представил лица: злой Ефимыч, усталый Костя, важный Барышников, живой и добрый Ник Ник. И вдруг понял, что не может представить их мертвыми. Но и представить их «где-то» тоже не мог. Как это: человек был, и его нет? Это не укладывалось.
Он огляделся еще раз и заметил: что-то изменилось.
На поле пропали поросли мелкой березы. Вместо них стояли аккуратные снопы сена. Дорога стала ровнее, наезженнее, с примятой травой по краям, словно по ней ходили часто и много.
Послышались голоса. На горизонте появились силуэты людей, которые бежали к Артему. Он попытался закричать, но, как в страшном сне, не смог вымолвить ни слова. Горизонт поплыл, вместе с людьми.
Артем снова потерял сознание.
Очнулся он уже в другом месте.
Первое, что почувствовал: запах дерева, печи и теплой пыли. И еще солнечные лучи на лице, мягкие, вечерние.
Он лежал на кровати, укрытый грубым домотканым одеялом.
- Очнулся, болезный, - произнес тихий женский голос.
Артем приподнялся на локте и увидел пожилую женщину в простом деревенском платье и платке. Лицо в морщинах, но глаза добрые, внимательные.
- Где я? - прохрипел Артем, и язык у него будто был чужой.
- В Васильевке, милок. Мы тебя нашли без сознания в поле. Видно, солнышко припекло, - ответила женщина, подавая кружку с холодной водой.
От слова «Васильевка» Артема будто дернуло. Он сел резче, чем позволяла голова, и сразу поморщился от боли.
Васильевка живая.
Не заброшенная. Не заколоченная. Живая. С огородами, с коровами, с запахами.
Он огляделся: изба уютная, стены увешаны черно-белыми фотографиями. На стульях яркими цветами лежат самодельные коврики-кружочки из лоскутков. В углу массивная русская печь. За окном ухоженные огороды и пасущиеся коровы.
- Васильевка? - переспросил Артем. - Но… она же…
Женщина нахмурилась, словно Артем сказал глупость.
- Что «она же»? Деревня как деревня. Люди живут, работают. Ты, видать, нездешний?
Артем попытался встать, но резкая боль в голове заставила его снова упасть на подушки.
- Лежи, лежи, милок. Тебе рано вставать. Отдохни. А я пока еды принесу. Ты весь день проспал, - сказала женщина и вышла.
Артем остался один. В голове у него стоял один и тот же кадр, как прибитый гвоздем: после вспышки облака больше не было… как не было и ЛЭП, машины, коллег… Он снова и снова возвращался к нему, будто к ране, которую невозможно не трогать.
Куда делись люди?
И почему он здесь?
И еще одна мысль, стыдная и упрямая, влезала между этих вопросов: Надя. Если это Васильевка, если она живая, значит Надя где-то рядом. Значит она существует. Значит он может ее увидеть.
И от этого Артему становилось одновременно легче и хуже. Легче потому, что мир не развалился окончательно. Хуже потому, что получалось так: люди исчезли, а он думает о девушке. Как так?
«Я же не могу сейчас выбирать между ними», - пытался он оправдаться. - «Я должен понять, где я, чтобы понять, что с ними».
Но внутри он чувствовал: тема любви важнее. Не потому что он плохой. А потому что любовь стала единственным, что держит его за жизнь, пока вокруг все исчезает.
Женщина вернулась с тарелкой горячей картошки и куском хлеба.
- Ешь, милок. Полегчает, - сказала она и села рядом.
Артем ел, хотя горло сжимало. Картошка была простая, деревенская, с поджаристой корочкой кое-где, будто ее мешали не ложкой, а рукой. Хлеб пах дымком и чем-то сладким, как старый теплый амбар. Он ел быстро, как человек, который давно не ел, и одновременно медленно, потому что каждая ложка будто возвращала его в тело.
Авдотья Петровна молча смотрела на него. Не пристально, не с любопытством, а по-хозяйски, как на больного кота: жив ли, дышит ли, в себя ли приходит.
Артем запивал холодной водой и пытался думать сразу обо всем, но мысли не держались. Они рассыпались и снова собирались в один кадр: вспышка, переливчатое облако, удар, а потом пустота. Облака больше не было. Как не было и ЛЭП, машины, коллег. И это «не было» звучало страшнее любого «умерли». Потому что смерть хотя бы понятна. А исчезновение нет.
Он попытался представить, как это выглядело со стороны. Вот они стояли. Вот удар. Вот все валятся. Он теряет сознание. Открывает глаза, а рядом никого. Где они?
Ему стало тошно, и он чуть отставил тарелку.
- Ты ешь, милок, ешь. Тебя, видно, тряхануло, - мягко сказала женщина. - Мужики тебя нашли. Перепугались. Думали, к утру не очухаешься.
Артем кивнул.
- Скажите, бабушка… а какой сейчас год? - спросил Артем, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. Спросил и сам испугался.
Авдотья Петровна удивленно посмотрела, будто он спросил, какой сегодня хлеб.
- Год? Да какой же еще. Семьдесят восьмой на дворе. А что? - ответила она.
У Артема по спине пополз холодок. Не по коже, а глубже, внутри. Как будто кто-то открыл дверь в морозильную камеру, и туда втянуло его сознание.
- Семьдесят восьмой… - прошептал Артем.
Не может быть.
Он родился позже. Намного позже. Получается, он попал в прошлое. И исчезновение коллег, и мертвая Васильевка, и живая Васильевка… все это теперь складывалось в страшную и одновременно логичную картину.
Логичную настолько, насколько вообще может быть логичным невозможное.