Пранкер

Антон не поправляет её, молча кивает и отпускает руку Даши.

Он остаётся стоять в шумном, пропахшем краской и половой тряпкой коридоре, и странное, совершенно новое для него чувство медленно разливается по всему телу, согревая изнутри. Это не гордость. Не тяжесть ответственности. Это признание. В глазах этого внешнего мира, в глазах учительницы, он — не Антон Захаров, неуверенный молодой человек с кучей комплексов. Он — «папа». Цельная, понятная, уважаемая социальная единица. За него сделали выбор. И ему… понравилось. Понравилось ощущение этой готовой, удобной маски, этого паттерна поведения, который не нужно было придумывать, за который не нужно было бороться. Достаточно было просто молчать, позволить другим дорисовать картину в своём воображении, и ты уже внутри, ты свой, ты защищён этим ярлыком.

С той минуты что-то щёлкнуло, встало на свои места. Семя упало в благодатную почву. Идея, что можно не быть собой — тревожным, сложным, неправильным, — а быть тем, кем тебя видят или хотят видеть, и извлекать из этого силу, спокойствие, даже уважение, начало прорастать. Это был первый, неосознанный, глубоко эгоистичный урок мимикрии высшего порядка. Не просто подделать голос или подпись. Подделать роль. Стать отцом, чиновником, боссом, довольным клиентом, влюблённым — кем угодно, если этого требует ситуация и если окружающие в их слепоте готовы в это поверить. Ему захотелось повторять это снова и снова. Находить эти готовые, социальные роли и надевать их, как дорогие, безупречно сидящие костюмы, чувствуя, как они меняют не только восприятие других, но и его самого изнутри, даря иллюзию цельности, принадлежности, власти.

Пранкер открыл глаза, за стеклом всё тот же день. Теперь у него был целый гардероб таких масок, целый спектакль на все случаи жизни.

Антон взял стержни, начал раскладывать их на гладком столе. Два треугольника сложились легко, почти сами собой, образовав шестиконечную звезду. Третий никак не встраивался. Не хватало места. Не хватало материи. На плоскости — не складывалось. Он водил стержнями, составлял их в квадраты, в линии, в бесполезные углы, но три отдельных, равносторонних треугольника из шести одинаковых отрезков получить было невозможно. Значит, нужно искать объём. Третье измерение, но где взять точку опоры, эту третью ось, в мире, который сплющился до размеров экрана телефона и страха за собственную шкуру? Где найти ту роль, тот «паттерн», который сработает сейчас? Роль пранкера-беглеца? Роли больше не работали. Они трещали по швам, рвались, как дешёвая ткань, под давлением настоящей, неигровой реальности.

Внезапно его рабочий телефон, лежавший на краю стола, завибрировал. Сигнал, похожий на удар маленького молоточка по стеклу. Это был чёрный, «чистый» аппарат, купленный вчера за наличные в случайном магазине у метро. На него не должен был звонить никто.

Он, как в замедленной съёмке, протянул руку, взял телефон. Экран вспыхнул от прикосновения, на нём горело одно-единственное уведомление из зашифрованного мессенджера. Новый контакт, без имени, без аватарки. Сообщение было как приказ:

«Убежище комфортное. Вид должен впечатлять. Не расслабляйтесь. За вами наблюдаем не только мы. Ждите инструкций. Не выходите на связь первым».

Антон медленно, очень медленно опустил телефон обратно на стол. Рядом с шестью стержнями. Он сидел и чувствовал, как по спине, от самого копчика до шеи, ползёт ледяной, липкий, медленный пот. Игра, в которую Трикстер ввязался, только начиналась по-настоящему, и он даже не знал всех игроков, не знал правил, не знал конечной цели. Шесть стержней на столе казались теперь не просто глупой головоломкой, а зловещей, минималистичной метафорой его положения: его фигура, его сущность, окружённая со всех сторон невидимыми силами, давлениями, угрозами. И выход из этой геометрии, из этой ловушки, пока не просматривался ни в одном измерении.

Глава 5. Личный номер

Антон сидел на диване, спиной к бездне за окном, и перебирал шесть металлических стержней. Попытка удержать сознание от сползания в панический водоворот.

«За вами наблюдаем не только мы».

Мы. Кто мы? Мысли метались, цепляясь за версии, как за щепки в бурном потоке.

Громов. Логично. Заказчик, получивший результат и теперь желающий держать инструмент под колпаком. Но тогда зачем эта игра? Он и так был его инструментом.

Те, кто брал первую квартиру. «Полиция? Нет!». Значит, частная сила. Охранные структуры конкурентов? Или… спецслужбы, работающие в тени?

От этой мысли в горле встал ком. Воздуха стало не хватать. Эта стеклянная коробка вдруг стала не убежищем, а аквариумом. А он — рыбкой, за которой наблюдают со всех сторон. Он не выдержал, резко встал, смахнув стержни на пол. Они звякнули, раскатились по полированному бетону. Ему нужно было исчезнуть отсюда. Сейчас. Прямо сейчас. Неважно, куда. На улицу, в толпу, в метро, где можно раствориться.

Антон схватил свой рюкзак, уже наполовину собранный, сунул в него ноутбук, приборы, наушники. Надел куртку. Подошёл к входной двери — массивной, глухой, обитой со стороны коридора сталью, а с его стороны — отделанной панелью «под кожу». Приложил карту, не работает. Взялся за ручку — хромированную, идеально отполированную. Повернул. Щелчок механизма прозвучал нечётко, как будто что-то мешало. Он потянул дверь на себя. Дверь не поддалась. Пранкер раз за разом прикладывал карту, всё тщетно. Антон нахмурился. Потянул сильнее. Ручка проворачивалась, внутри что-то щёлкало не до конца, полотно оставалось неподвижным, будто вросшим в стену. Он отпустил ручку, затем снова повернул её и толкнул дверь от себя. Та же неподвижность. Он присел, посмотрел в зазор между дверью и коробкой. Темнота. Ничего не видно. Он потянул ещё раз, вложив в движение вес всего тела. Ничего. Дверь была заперта. Наверное, дистанционный управляемый электромагнитный замок, встроенный в коробку, о котором он не знал.

Его сердце начало биться чаще, глухо, как барабан в пустой комнате. За ним не просто наблюдали. Его заперли. Стеклянная колба обрела герметичную крышку.

Первой, острой и ядовитой, как вспышка боли, возникла мысль о Лере. Она привела его сюда. Она организовала. Она знала код от сейфа, говорила с «друзьями». Она была единственным связующим звеном между его паническим бегством из Купчино и этой роскошной клеткой. Это было слишком элегантно, слишком в её стиле: манящая красота, безупречный сервис и абсолютный контроль. Могла ли она? Да. Легко. Лера существовала в мире сделок, невидимых договорённостей и красивых жестов, за которыми скрывалась сталь. Она всегда была над схваткой. Но чтобы опуститься до уровня тюремщика?.. А почему нет? Если цена была велика. Или если… если у неё были свои причины. Он вспомнил её взгляд в «Мансарде»: оценивающий, читающий его страх как открытую книгу. Он думал, это забота. А может, это был диагноз? Осмотр материала перед использованием.

— Сука, — прошипел он сквозь зубы, ударив кулаком по поверхности двери. Боль в костяшках была острой, реальной, и это ненадолго приглушило панику.

Нет. Нужны факты, а не эмоции. Он отбросил рюкзак, сбросил куртку. Если это Лера, значит, здесь должна быть камера. Или жучок. Антон взял свой сканер и начал не формальный, а яростный, дотошный обыск.

Он не просто водил прибором по стенам. Он разбирал всё. Снял декоративные панели со встроенных светильников, заглянул в пустоты за ними. Вывернул розетки, проверив, не лежит ли за ними миниатюрное устройство с батарейкой. Отодрал от стены телевизор, изучив его заднюю панель и крепления. Залез под диван, прощупал каждый сантиметр ткани, каждый шов. Кухня: он открыл холодильник, морозильник, духовку, микроволновку — везде могла быть спрятана линза или микрофон. В ванной снял вентиляционную решётку, сунул туда руку, нащупывая оцинкованный металл воздуховода. Проверил раковину, унитаз, смеситель. Он работал молча, с сосредоточенной жестокостью сапёра, разминирующего собственную квартиру. Пот заливал спину, дыхание стало тяжёлым.

Но сканер молчал. Ничего. Ни намёка на передатчик, кроме того слабого, неопознанного сигнала из бетонной колонны. Он вернулся к ней. Снова встал на стул. На этот раз он не просто смотрел — он искал слабину. Ухватился за полку, в которую был вмонтирован обломанный нимб. С силой потянул на себя. Конструкция поддалась с тихим скрипом — оказалось, это не стационарная полка, а магнитный модуль, прикреплённый к скрытой металлической пластине в бетоне. Он снял его. За ним была гладкая бетонная поверхность и то самое аккуратное отверстие для проводов. Никаких камер. Сигнал, возможно, шёл просто от силового кабеля, проложенного в колонне.

Он спустился, сел на корточки, опустил голову. Ничего. Абсолютно ничего. Квартира была чиста. Кроме запертой двери. Значит точно, блокировка была дистанционной, активировалась по сигналу. Значит, наблюдали не отсюда. А откуда? Через камеры наблюдения на улице, нацеленные на его окна? Бред. Слишком сложно. Или… или они просто знали, что он здесь, и заперли дверь удалённо через систему «умного дома», к которой у него не было доступа, сразу как ушла Лера.

Мысль о ней пошатнулась. Зачем ей устанавливать жучки, если она контролирует всю инфраструктуру? Это было изощрённо. Слишком изощрённо даже для неё.

Раздался звонок. Пронзительный, острый, как удар шила. Звонил его личный смартфон. Не тот, на который пришло сообщение. Антон вздрогнул, отшвырнул сканер в сторону. Он подполз к столу, взял устройство. На экране светился номер. Не тот, что написал на «чистый» телефон. Другой.

Он принял вызов. Не сказал ничего.

— Неудобно? — раздался в трубке голос Гордеева. Он звучал неестественно ровно, как будто прочитанный с листа текст, но интонации, лёгкое «аканье» — всё было на месте. — Дверь не открывается? Элементарная мера предосторожности. Чтоб ты не натворил глупостей, пока мы не договоримся.

— Где Лера? — выпалил Антон, не в силах сдержаться. — Она за этим стоит?

В трубке послышался едва уловимый вздох, скорее похожий на помеху в линии.

— Лера? Она исполнитель. Как и ты. Только её инструмент — не голос, а связи и внешность. Да, она знала о твоём… перемещении. Знала, куда и зачем тебя везёт. Она улетела в Милан не просто так. У неё там съёмки, Антон. Настоящие. Это, конечно же, красивое совпадение. Или красиво проплаченное отступление. Не трать на неё силы.

Щелчок в мозгу. Так и есть. Она была частью схемы. Эти два года их странных, прерывистых отношений — встречи, когда она была в городе, её отстранённая забота, её умение находить именно то, что ему было нужно, будто читая его мысли… Всё это было не спонтанно. Это была работа. Подготовка актива. Выращивание доверия. Чтобы в нужный момент он без колебаний взял у неё ту самую соломинку, которая оказывается последней. Он почувствовал тошнотворную пустоту в животе. Он хотел было взять личный телефон, написать ей, спросить «почему?», излить всю горечь предательства. Но его рука не поднялась. Что он напишет? «Зачем ты меня продала?» Она ответит смайликом. Или вообще не ответит. Она была уже над этим, в самолёте, за границей, в своём блестящем, не пахнущем страхом мире. Его боль была для неё просто ещё одним пунктом в отчёте.

— Чего вы хотите? — его собственный голос прозвучал глухо и устало.

— Тебе нужно позвонить от лица одного человечка и отдать приказ, чтобы охрана отключила камеры видеонаблюдения в их флагманском торговом центре «Текка Молл» в восемнадцать часов. — Голос был методичным, как диктофон.

— Кого это «их»? — спросил Антон, уже чувствуя абсурдность этого уточнения.

В трубке прозвучала короткая, сухая усмешка.

— Хм. Антон! Ну хватит! «Стройфлекс», конечно. Они ведь тебе триста пятьдесят заплатили? Я ничего не путаю? — Вопрос повис в воздухе, наливаясь ядом. Они знали сумму от Громова до рубля. Это был намёк: они знают всё. Каждую транзакцию. Каждый шаг.

— Зачем отключать камеры? — продолжал Антон, цепляясь за логику, хотя логики здесь уже не было, был только жёсткий сценарий.

— Око за око, зуб за зуб. Они получили наши документы, теперь нам нужно получить их… — голос сделал паузу, будто давая ему время представить, что именно можно «получить» в тёмном, многолюдном торговом центре без камер.

— А если я откажусь?

Ответ пришёл мгновенно, без колебаний, отточенной фразой:

— Тогда мы передадим все имеющиеся у нас материалы — включая записи твоих разговоров, финансовые транзакции от Громова, твоё текущее местонахождение в главное управление МВД по Петербургу. Уверен, у них найдётся, что тебе предъявить.

Это была не угроза. Это был точный расчёт. Математика уничтожения.

— Какие у меня гарантии, что вы не сдадите меня полиции, после того как я позвоню? — спросил он, уже почти машинально, ища хоть какую-то зацепку.

— Мы с тобой в связке, Антон. Я не сдаю тебя, ты меня. Ты выполнишь работу — и станешь нам не врагом, а… активом. С другим статусом.

Ложь. Прозрачная, как стекло этой квартиры, ложь. Но другой правды у него не было.

— Мне нужно подумать, — сказал Антон, пытаясь выгадать хотя бы минуты.

— У тебя не то положение, чтобы иметь возможность выбирать, — голос стал твёрже. — Будем считать, что молчание — знак согласия. Я сейчас пришлю телефон охранника, который отвечает за видеонаблюдение в торговом центре и аудиозапись голоса его начальника.

— Ну хорошо, — сказал Антон

— Не нужно мне делать одолжение.

Связь прервалась. Через несколько секунд телефон завибрировал. Пришло три сообщения в зашифрованном мессенджере. Контакт «Охрана Леша». Контакт «Начальник охраны». И аудиосообщение с пометкой «голос начальника охраны». Антон нажал на него.

В наушниках, которые он автоматически вставил в уши, раздался новый голос. Мужской. Немолодой. Грубоватый, армейский, но без крика. В голосе чувствовалась привычка к власти, но не к большим кабинетам, а к складам, проходным, ночным сменам. Он отдавал распоряжения о каком-то обходе, сломанном замке, пожарной инспекции. Голос был живой, настоящий. Запись, сделанная скрытно, возможно, через тот же прослушивающий софт, который они использовали против него самого.

Антон откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Лера. Два года. Он встретил её на презентации какого-то дурацкого фонда, куда его затащили за деньги — нужно было отработать голос одного из инвесторов. Она выделялась даже в той толпе дорогих моделей. Не яркостью, а именно отстранённостью. Как будто она была здесь по ошибке, наблюдая за зверинцем сквозь невидимое стекло. Он подошёл, заговорил. Удивил её каким-то замечанием об архитектуре зала. Она ответила. Они проговорили весь вечер. Потом были редкие встречи. Валерия никогда не спрашивала, чем он занимается. Говорила о моде, искусстве, путешествиях. Иногда давала советы, которые оказывались поразительно точными — где найти редкую пластинку не очень известного исполнителя. Антон думал, это забота, тонкое чутьё. Он думал, между ними есть… если не любовь, то какое-то взаимное понимание двух одиночек, живущих по своим, странным для других правилам. Пранкер доверял ей. Больше, чем кому-либо за последние годы. И всё это время она, выходит, составляла досье. Изучала его вкусы, страхи, слабости. Готовила ту самую идеальную приманку, на которую он клюнул, как наивная рыба. «Стеклянная колба с видом на пустоту». Это же он сам в отчаянии сказал ей утром в «Мансарде», чего хочет. И она, не моргнув глазом, подсунула ему именно это. Словно по заказу.

Горечь подступала к горлу, едкая и бесполезная. Предательство было не в том, что его подставили. Предательство было в том, что эти два года оказались фикцией. Его островок нормальности, его связь с красивым, не пахнущим страхом миром — был таким же фейком, как голоса, которые он создавал. Его жизнь состояла сплошь из подделок.

Антон встряхнул головой, отгоняя слабость. Некогда. Есть работа. Он перезапустил аудиозапись. Сосредоточился. Голос начальника охраны. Нужно было не просто скопировать тембр. Нужно было уловить суть. Эту усталую, брутальную уверенность человека, который прошёл армию или милицию, который привык, что его приказы не обсуждаются, а выполняются. В его речи были короткие, рубленые фразы, акцент на ключевых словах («замок», «пломба», «инспекция»), лёгкое пренебрежение к деталям. Начальник охраны не просил. Он констатировал.

Антон начал упражняться. Сначала шёпотом, повторяя обрывки фраз за записью. Потом вслух, стараясь направить звук «в грудь», сделать его плотнее, грубее. Он представлял этого человека: крепкий, лет пятидесяти, короткая стрижка, возможно, шрам над бровью, руки с потёртыми костяшками. Он носит недорогой, но практичный костюм, пахнет лосьоном после бритья и лёгким запахом табака. Он раздражён тем, что его отвлекают от чего-то важного, но сдерживается, потому что это работа.

Антон ходил по комнате, говоря в пустоту, оттачивая каждую интонацию. «В полночь сделайте обход, там в хозтоварах сломался замок. Вы повесили пломбу? Послезавтра приедет пожарная инспекция, разберите там всё у себя, не хватало чтобы они до чего-нибудь докопались!» Он ловил эту характерную, немного гнусавую нотку на слове «докопались», имитировал лёгкое откашливание перед началом фразы.

Это была его зона гениальности. Здесь, в мире звуков и психологических портретов, он был богом. Даже сейчас, загнанный в угол, преданный, Антон чувствовал ту самую, странную, почти медитативную ясность, когда его собственное «я» растворялось, уступая место другому. Нейронные связи в его мозгу перестраивались, мышечная память гортани подстраивалась под чужой шаблон. Это был побег. Единственный возможный для него побег — в чужие голоса, в чужие жизни.

Пранкер работал почти час. Потом сделал перерыв, нашёл в мини-баре бутылку воды. Выпил залпом. Взглянул на часы. До шести вечера ещё далеко. Он был пленником, репетирующим свою роль для ключевого выступления. Его сцена — телефонная трубка. Его зритель — один наивный охранник по имени Лёша. Его режиссёры — невидимые кукловоды, которые, возможно, в этот момент смотрели на него через камеру ноутбука или следили за активностью его телефона.

Антон вернулся к работе. Теперь нужно было продумать не голос, а диалог. Что скажет охранник? Какие возражения приведёт? Нужно было быть готовым ко всему. Давить авторитетом. Раздражаться. Это был маленький, грязный спектакль, где ставкой была его жизнь.

Он сел за стол, взял блокнот и начал записывать возможные реплики, помечая, с какой интонацией их нужно произносить. Его почерк, обычно ровный, сейчас был нервным, угловатым. Каждая буква казалась криком о помощи, запертым в клетке строк.

А вокруг, за тоннами бетона и стекла, город жил своей жизнью. А здесь, в стеклянной клетке над пустотой, Антон Захаров, мастер иллюзий, готовился совершить самое страшное и самое безупречное превращение в своей жизни.

Глава 6. Рубильник

Антон открывал вкладки браузера одну за другой, будто пытался что-то найти. Нашёл. Сто тысяч человек. Именно столько, по словам сайта, бывало в этом торговом центре каждый день. Сто тысяч. Они шли, покупали, уходили. Ему показалось, что в комнате стало теснее от этой цифры. Антон пролистал страницу вниз. Графики, диаграммы, проценты. Его взгляд зацепился за другую цифру: «Максимальная единовременная заполняемость — до 25 000 человек». Двадцать пять тысяч тел под одной крышей. В шесть вечера, в час пик, их будет близко к этому. Дети в игровой зоне «Планета Чудес», подростки в кинотеатре, пары в ресторанах на фудкорте, пенсионеры, гуляющие по тёплым галереям, семьи, покупающие одежду к школе. Он представил их не как толпу, а как калейдоскоп лиц, голосов, запахов: духи консультантки в парфюмерном магазине, запах жареной картошки из фастфуда, визг детей, гул сотен разговоров, смешанный с фоновой музыкой. Целая вселенная, живущая по своим законам, — законам потребления, отдыха, простого человеческого существования. И он сейчас держал в руках невидимый рубильник, который мог всё это обесточить. Выключить свет. Выключить камеры. Открыть дверь для тьмы иного рода.

Он резко захлопнул крышку ноутбука. Звук был громким, как выстрел, в стерильной тишине квартиры. Его пальцы потянулись к шести металлическим стержням, лежавшим в строгом порядке, который он сам и задал. Он взял один, провёл его кончиком по ладони — холодная, точная линия. Два треугольника он собрал сразу, автоматически, соединив их в шестиконечную звезду. Но на столе осталось пустое место, куда третий, отдельный треугольник, никак не вписывался. Он разобрал конструкцию, начал снова. Возможно, если сделать треугольники меньше? Но стержни были одинаковой длины. Уменьшить их, не сломав, было нельзя. Ломать нельзя. Правило.

— Чёрт! — его собственный голос, сорвавшийся с губ, прозвучал хрипло и чуждо.

Он встал и зашагал по комнате. Его тело было скованным, будто все мышцы зажаты в тисках. Мысли метались, как мыши в стеклянном лабиринте.

«Око за око». Что это значит в их извращённой логике? Они опубликовали отчёт «Марк Девелопмент». Нанесли удар по репутации. Ответ должен быть симметричным? Но публикация отчёта и…? Это не симметрия. Это эскалация до уровня абсурда. До уровня войны.

Что ещё можно сделать в отключённом на час торговом центре? Устроить масштабную кражу? Но зачем красть товары, если цель — навредить конкуренту? Можно… можно сделать, что угодно. В отсутствие глаз камер.

Антон подошёл к панорамному окну, упёрся лбом в ледяное, абсолютно прозрачное стекло. Его дыхание затуманило поверхность. Внизу, далеко-далеко, текли две реки ЗСД. Каждая машина, это чей-то путь домой, к семье, на встречу. Нормальная жизнь. От которой он был отрезан не только физически, на тридцать втором этаже, но и экзистенциально — своей ролью, своим выбором, этой чудовищной ответственностью, которую на него взвалили.

Чувство грязи стало невыносимым. Оно было не на коже, а под ней. Как будто его внутренности были вымазаны липкой, чёрной смолой — смолой соучастия. Пранкер чувствовал привкус этой грязи во рту — металлический, горький. Он вспомнил запах пыли, поднявшейся при взломе его первой двери, призрачный аромат дорогого шампанского, которым пахла Лера, запах её парфюма, смешанный с промозглостью ветра с залива. Все эти запахи слились в один тошнотворный букет — запах предательства, страха и лжи. Ему нужно было смыть это. Прямо сейчас.

Он побежал в ванную комнату. Пространство, выдержанное в духе всего остального: серый матовый кафель, в который будто вросли раковина и унитаз, огромное зеркало во всю стену, хромированные смесители, похожие на хирургические инструменты. Он резко, с силой дёрнул ручку душа. Механизм сработал бесшумно, и из большой квадратной лейки хлынула вода. Сперва холодная, ледяными иглами ударившая по плитке, но через несколько секунд она превратилась в плотный, почти кипящий поток пара и кипятка.

Он не стал ждать, не стал регулировать температуру. Сорвал с себя футболку, сбросил джинсы и боксеры и шагнул под этот обжигающий водопад. Боль была мгновенной и острой. Кожа на плечах и груди вспыхнула алым цветом. Он втянул воздух со свистом, но не отступил. Наоборот, подставил поток прямо в лицо, зажмурив глаза. Боль была хоть чем-то. Чем-то реальным, физическим, что могло на время затмить другую, душевную агонию. Пар быстро заполнил всё пространство, затуманил зеркало, стёкла душевой кабины. Он оказался в белом, шумящем коконе. Здесь, наконец, он был по-настоящему один. Неподконтрольный ничьим камерам, ничьим микрофонам. Только он и вода, смывающая с него пот, пыль и, как ему отчаянно хотелось верить, часть вины.

И тогда он разрешил себе то, чего не позволял никогда. Не слезы — слёзы были бы слабостью, а ему сейчас нужен был выброс, взрыв. Антон открыл рот, и из горла вырвался звук. Не крик в полном смысле слова. Сначала это был низкий, глубокий стон, идущий из самой диафрагмы, из того места, где копился весь невысказанный годами страх, одиночество, ярость на себя, на мир, на невидимых кукловодов. Стон набрал силу, превратился в хриплый, надрывный рёв, в котором не было слов, только чистая, животная боль. Пранкер кричал в поток воды, кричал так, что горло тут же стало саднить, кричал, пока в лёгких не кончился воздух. Потом, давясь паром и собственной слюной, он согнулся пополам, ухватившись за холодный хромированный поручень, и его плечи забила крупная дрожь. Слёз опять же не было. Был только пустой, выжженный изнутри вакуум и странное спокойствие на грани шока.

Антон простоял так неизвестно сколько, пока вода не начала остывать. Потом выключил её. Внезапно воцарившаяся тишина была оглушительной. Лишь редкие капли падали с лейки на кафель, отдаваясь эхом в маленьком помещении. Он вытерся грубым, безликим полотенцем, оставив на его бежевой ткани розовые разводы от трения обожжённой кожи. В зеркале, которое постепенно прояснялось, на него смотрел незнакомец: мокрые, тёмные волосы, слипшиеся на лбу, пустые, запавшие глаза, резкие тени под скулами, губы, сжатые в тонкую белую ниточку. «Антон Захаров, 1984 года рождения», — мысленно констатировал он. Пранкер «Трикстер». Соучастник. Предатель. Беглец.