Mundus eius, или Это ее мир

Казалось, будто помещение бесконечно расширяется, увеличиваясь в размерах под пристальным взглядом наблюдателя, принимая различные формы: иногда имеющие трапециевидные очертания, иногда же становясь круглым, как самый идеальный на свете шар. При этом стоило Аджаю отвести взгляд от любой из стен, как она превращалась в самую обычную стену в самой обыкновенной квартире, предавая эстафету причудливости той, что открывалась взору Аджая после перевода взгляда.

Помещение было слишком тёмным. Редкий свет расположенных у его стен горящих лампад не мог побороть мрак, царивший в нём, казалось, целую вечность. Вдоль стен располагались массивные деревянные шкафы чёрного цвета, устремляющиеся к потолку, который невозможно было разглядеть в этой непроглядной тьме. Полки шкафов были усеяны черепами животных; некоторые же напоминали человеческие — с неестественно вытянутыми назад затылочными долями, будто принадлежавшие более древней расе, когда-то жившей на планете либо живущей в наши дни и упорно скрывающейся от людских глаз с помощью непостижимых для современного мира технологий.

По всей квартире располагались сосуды из металла красного цвета с изображением существа, похожего на человека, держащего в руках топоры. Бесконечное пространство обители Шанго заполнял сладкий, приятный по ощущениям дым, исходящий из сосудов, приглашающий в столь манящий мир Фадда. Однако сегодня он был проводником в совершенно другой, более древний и зловещий мир, с которым обычному смертному лучше никогда не сталкиваться, ведь плата может быть очень высока.

Аджаю было не по себе от увиденного. Однако он сослался на возможное влияние дыма, заполнившего всё видимое пространство, словно утренний туман Нифльхеле, а также его лёгкие и рассудок, который постепенно мутнел и в то же время избавлялся от извечных бессмысленных переживаний из-за мелочей повседневной рутины жизни.

Аджай, ведомый Шанго и словно потерявший дар речи, под действием непреодолимой силы следовал по пятам за своим спутником, пока не оказался в огромном помещении куполообразной формы, своими размерами превышавшем всё здание, в которое он ступил несколькими минутами раньше. В помещении стоял такой же мрак, как и во всех остальных. В его середине разместился металлический сосуд большего размера, чем в остальных комнатах, из которого также исходило свечение от пылающих трав, туманом окутывающих каждую клеточку кожи находящихся в нём людей.

— Ответь мне, — обратился Аджай к Шанго. — То, что я вижу сейчас, действительно существует, оно реально? Или это следствие твоего увлечения запрещёнными травами, от дыма которых мутнеет сознание и теряется рассудок, так неожиданно заполнившего твоё жилище к моему приходу?

Шанго улыбнулся от услышанного вопроса.

— В этом мире реальность существует только в твоём сознании и только в тот момент, когда ты о ней думаешь, — ответил он, ускользнув при этом от ответа.

— Однако для твоего тела всё в этом материальном мире реально, — добавил Шанго. Его слова внесли ещё большее смятение в вихрь мыслей, мчащихся со скоростью, превышающей световую, — словно частицы в пузыре Алькубьерре.

Шанго уселся рядом с сосудом, которому незримый архитектор придал очертания, напоминающие кубок, только гораздо больше обычных размеров. То был древний сосуд, хранящий отблески забытых молитв. Его линии выведены с почти священной точностью — не украшение, а сосуд для высшей цели. В изгибах угадывается рука мастера, знавшего цену каждому штриху; в глубине мерцало нечто, что не поддаётся измерению — то ли отсвет давнего обряда, то ли память о воле, что его сотворила и соединяла с ним тела находящихся подле него людей исходящим из его глубин сладковатым туманом.

Аджай, словно повинуясь незримому приказу, сел возле него в предвкушении события — пусть и незначительного, а, быть может, и вовсе безрезультативного, но всё же столь ожидаемого им в последние сутки.

В руках Шанго в мгновение, неуловимое глазу Аджая, оказался очень странный прибор с тянувшимися от него куда-то в темноту помещения проводами, из которого во все стороны распространялись элементы, напоминающие антенны радиоприёмников тех лет. Дым, исходящий из сосуда, постепенно усиливался, будто чаша, обладавшая душой и сознанием, почувствовавшая рядом с собой присутствие человека, всеми силами старалась укрепить с ним связь посредством чарующего тумана.

Шанго начал махать руками возле невиданного Аджаем до этого момента столь интересного аппарата, внезапно в унисон его движениям начавшего издавать завораживающие звуки струнных инструментов, переплетающиеся с еле уловимыми человеческому уху отголосками пения птиц. Чем сильнее он дирижировал, тем быстрее менялась частота звучания, иногда становясь совершенно неслышимой и в то же время осязаемой телом.

Звук становился всё громче, пока не достиг вершины, когда любое сказанное слово растворится в его безудержном звучании. Казалось, будто струны, звук которых исходил из самих стен, проникали в сущность, расположенную гораздо глубже, чем поверхность человеческого тела, состоящего из кожи, костей и мяса, входя в унисон с самой человеческой природой, называемой людьми столь обыденным словом — «душа», — но представлявшей собой структуру гораздо более древнюю и сложную, чем может себе вообразить современная наука.

В мгновение, перед тем как струны музыкального инструмента не увели Аджая в свою бесконечную обитель, он увидел очертания зловещего существа из своего сна — с топорами, произрастающими из его головы, — сидящего на том месте, где ещё несколько мгновений назад находился Шанго.

Спустя несколько секунд Аджай увидел свет, столь яркий и ослепительный, будто имевший гораздо более древнее происхождение, чем сама Вселенная. На него невозможно было смотреть органами зрения, однако его частицы легко ощущались истинной сущностью Аджая, которой он стал в тот момент времени. Внезапно свет превратился в крошечную пульсирующую точку в этой бесконечной тьме, вдали от которой парила сущность Аджая — обладающая сознанием, но не имеющая привычного в человеческом понимании тела. Душа Аджая оказалась в пространстве, состоящем из кромешного бесконечного мрака, не имеющего границ ни внизу, ни сверху, ни с какого-либо другого края этого четырёхмерного пространства.

В следующее мгновение единственная точка спасительного света расщепилась на две светящиеся капли, а вскоре к ним присоединились ещё две. За несколько секунд эти световые фрагменты заполнили всё вокруг, растворяя в себе прежний мрак. Это место, поражавшее одновременно своей красотой и устрашающими размерами, а также пронизывающей его могучей энергией, больше не таило тьмы.

В следующие мгновения существо, когда-то бывшее Аджаем, почувствовало непреодолимую силу притяжения к одной из светящихся капель, к этому времени превратившейся в исполинскую сферу с идеальными пропорциями. Не имея возможности устоять, он нёсся к ней со скоростью, значительно превышающей скорость света, пролетая между такими же стремительно увеличивающимися в размерах сферами. Частью органа, который в тот момент заменил ему все органы чувств и который так редко открывается у людей после рождения, не имеющем связи с телом человека, он увидел существо столь гигантских размеров, что, помести его в видимую Вселенную, в которой проживал Аджай, оно заняло бы в ней всё свободное пространство.

Существо не имело чётких очертаний. Подобно облаку, оно постоянно меняло свою форму, одновременно играя с заполнявшими всё видимое пространство сферами. И хоть Аджай видел только крохотную часть этой сущности, своей душой он чувствовал доброту и любовь, исходящие от неё, столь непостижимую для обычных органов чувств.

Аджай с неимоверной скоростью влетел в сферическую конструкцию, оказавшись в огромном тёмном пространстве, усеянном столь привычными человеческому глазу яркими точками света, называемыми земными обывателями звёздами. Одновременно с ним со стремительной скоростью, значительно превышающей скорость Аджая и опережая его, пролетало другое существо — не из плоти и крови, но из чистого намерения. Его силуэт мерцал, то проявляясь, то исчезая, словно отражение в воде, нарушенное лёгким ветерком. В каждом его движении чувствовалась грация, лишённая тяжести, а в тишине, что его окружала, слышался отголосок незримой песни. Оно уносилось куда-то вдаль, связанное еле уловимой яркой нитью частиц, из которых состояло существо исполинских размеров, бесконечно обитающее в пространстве, из которого Аджай только что прибыл.

Постепенно удаляясь от своего создателя, из которого оно произросло, существо теряло свой цвет и грациозные очертания, превращаясь в нечто мелкое, искривлённое, приобретающее форму человека с небольшим овалом на спине, имевшим очертания горба — в том месте, где когда-то у него располагались элементы, более грациозные, позволявшие путешествовать по бесконечному пространству зримых вселенных и парить над эфиром. Существо устремилось куда-то вдаль, пока окончательно не скрылось из поля зрения Аджая, который следовал по тому же пути, но с гораздо меньшим ускорением.

Точка вдали неумолимо росла, пока не приобрела вполне узнаваемые оттенки столь привычной для глаз планеты. Как же она была прекрасна с такого расстояния!

У Аджая не было страха: ведь той форме, в которой он пребывал сейчас, неведомы человеческие эмоции, чувства и тревоги — лишь бесконечная любовь от связи с незримым и вечным существом, формирующим мироздание.

— Но кто же был рядом с ним, столь стремительно изменив свой облик до неузнаваемости? И куда он так мчался? Неужели на Землю? И если он являлся частицей исполинского, светлого и доброго существа, почему, отдалившись от него, он превратился в столь удручающее создание?

Тахионы развеяли мысли Аджая, превратив их в нескончаемую пустоту. Через мгновение исчезло абсолютно всё, что он ещё недавно столь мощно ощущал мысленным взором, — и Аджай погрузился в непрерывную тьму.

Он обнаружил себя лежащим на диване в самой обыкновенной квартире, обставленной столь привычной человеческому глазу мебелью. Несколько шкафов, расположенных плотно друг к другу. Вазы с цветами и растениями, расположенные в комнате. Письменный стол и множество книг на полках, имеющих вполне себе обыденные, приятные глазу названия.

Пол, устланный новеньким паркетом, напоминал о том, что помещение принадлежит вполне состоятельному собственнику. В то время как на потолке располагались современные люстры, изготовленные из цельных кусков переливающегося всеми цветами радуги хрусталя. На письменном столе располагался электрический прибор, своими очертаниями напоминающий приёмник с несколькими антеннами, над которым ещё недавно колдовал продавец антикварного магазина, извлекая из него чарующую мелодию. В помещении всё ещё парил сладковатый запах неизвестных Аджаю трав — с ароматом которых, по мнению Аджая, Шанго явно переборщил.

Не обнаружив Шанго дома, Аджай вышел на улицу и проследовал в свою лавку, намереваясь там же позавтракать, чтобы успеть открыть её вовремя: ведь утро уже наступило, и до начала рабочего дня осталось не более нескольких часов. Зайти в отцовскую лавку, чтобы обсудить с Шанго произошедшее, он уже не успеет. Однако данную беседу не стоит надолго откладывать: ему так сильно хочется обсудить увиденное недавно.

Отперев магазин и инстинктивно поправив товары на полках, Аджай с приподнятым настроением стал ожидать очередных клиентов.

За несколько часов до закрытия он, как обычно, сидел за прилавком в предвкушении предстоящей беседы с Шанго и читал свежий номер газеты Spirou, на страницах которой каким-то совершенно непонятным образом оказалась статья о событиях, произошедших слишком давно, чтобы сейчас о них помнили и выдавали за современную действительность. Статья была столь интересна, ведь при запуске её в печать, возможно, была допущена техническая ошибка — а, быть может, главный редактор журнала обошёлся слишком несправедливо с одним из своих журналистов, который решил насолить ему столь интересным и изощрённым способом.

Дверь торговой лавки открыл высокий, под два метра ростом, пожилой человек, слишком странно одетый для этого места. Новенький чёрный фрак и цилиндр, едва прикрывавший его глубокую седину. Его горбатая осанка выдавала в нём аристократа, который большую часть времени провёл за столом в изучении бумаг либо склонившись над стоящими подле него людьми. Его взгляд был слишком мощным, чтобы выдержать его натиск хотя бы несколько секунд.

— Добрый вечер, — сказал он столь властным, до сих пор ни разу не ласкавшим ухо Аджая голосом. — Я бы хотел предложить вам очень интересную вещицу, которую человеку, столь разбирающемуся в старинных вещах, не составит особого труда оценить по достоинству и впоследствии выручить за неё немалые деньги.

Сказав это, пожилой мужчина достал из кармана завёрнутые в тканевый платок чёрного цвета старинные карманные часы, инкрустированные камнями цвета самого тёмного обсидиана. На передней части корпуса располагались рунические символы, соседствующие с надписями на неизвестном Аджаю языке. В глаза же бросалась странная композиция фиолетового цвета, выгравированная прямо в металлическом корпусе столь изящных часов. В центре композиции располагалось сплетение геометрических фигур: кубов, треугольников, пересекающихся окружностей, напоминающих врата, ведущие в иные реальности или ключи к древним тайнам, забытым человечеством. Каждый выгравированный неизвестным мастером символ — словно эхо давно ушедших эпох, зашифрованное послание, которое шепчет о запретных знаниях и могуществе, превосходящем человеческое понимание.

По углам этого ансамбля размещались угловатые, почти хищные формы, напоминающие когти или крылья неведомых существ. Они словно охраняли этот мистический лабиринт, не позволяя чужакам проникнуть в его суть. Вся композиция была заключена в рамку, украшенную витиеватыми узорами, напоминающими древние печати или магические барьеры. Эта рамка — будто граница между нашим миром и иной реальностью, где законы физики и логики теряют силу, уступая место магии и сновидениям.

Никогда ещё Аджаю не доводилось видеть столько загадочных узоров, сосредоточенных в столь маленьком и прекрасном предмете.

— Эта вещь имеет достаточно высокую цену, — сказал Аджай, наконец оторвав взгляд от столь прекрасного предмета. — И всё же у меня не будет достаточно денег, чтобы заплатить вам за неё.

— О, не беспокойтесь, — сказал старик. — Я готов принять за них любую предложенную вами цену, ведь в ваших глазах я, наконец, увидел истинного ценителя, — размеренно произнёс цилиндр. — Но всё же в пределах разумного, — добавил он улыбаясь.

— Уверяю вас, это будет вполне разумная сделка.

— Я могу дать вам за них тридцать «лунных слёз», — с дрожью в голосе ответил Аджай, столь сильно надеясь, что старик согласится на сделку.

— По рукам, — сказал цилиндр и протянул Аджаю часы.

На мгновение в его взгляде промелькнула зловещая тень, которую Аджай, к своему сожалению, не смог разглядеть в момент радости от удачного, по его мнению, приобретения. Он отсчитал монеты и вручил их человеку, чей образ внушал уважение и трепет. Тот, в свою очередь, незамедлительно поспешил удалиться.

Оставшийся солнечный и тёплый день на работе пролетел незаметно. Клиентов было немного, а выручка от продажи антикварных изделий, как уже в последнее время стало обыденным, оставляла желать лучшего и заставляла надеяться на день грядущий. Закрыв дверь магазина и положив часы в карман, Аджай незамедлительно направился к своему давнему другу Атри, желая, как можно быстрее показать ему новейшее приобретение и получить от него более экспертную оценку стоимости загадочного предмета.

По пути к дому Атри он заехал в торговую лавку отца и обнаружил, что она закрыта. Более того, все признаки указывали на то, что её двери сегодня не отпирались вовсе. Данная странность немного встревожила Аджая, однако мало ли что могло произойти? Ведь не исключено, что Шанго мог просто взять выходной — в особенности после столь бурно проведённой ночи.

Атри, как и всегда, с радушием принял столь дорогого гостя, усадив на их привычные кресла возле камина, служившего главным украшением его красивого дома. Аджай поспешил достать из кармана часы и протянул их ему. Каково же было его удивление, когда Атри, мгновение назад с радушием принявший его, протягивая руку к часам, внезапно отпрянул от этого загадочного предмета!

— Немедленно избавься от них! — со страхом и тревогой в голосе сказал он. — Мне не доводилось видеть эти часы ранее, но я знаком с рисунком, выгравированным на них, и обладателя этого рисунка ждёт незавидная судьба.

Аджай рассмеялся. Ну как может быть настолько наивен столь уважаемый им старший товарищ? Несомненно, он обладал куда большими знаниями о предметах старины, и всё же нельзя верить, что они могут оказывать влияние на своих владельцев.

— Атри, о чём ты говоришь? Это всего лишь часы с красивой, по моему мнению, гравировкой, но они никому не могут причинить вред. Рисунок замысловатый, но не более того, — сказав это, Аджай положил руку на плечо своего друга. — Я всего лишь хочу, чтобы ты оценил их стоимость.

Атри одёрнул плечо, и рука Аджая сползла в пустоту.

— Унеси это из моего дома! — не унимался Атри.

Выражение лица Аджая приобрело более серьёзный вид.

— Если я уберу их в карман и пообещаю продать как можно быстрее, ты расскажешь мне, в чём дело?

— Пообещай, что завтра же избавишься от них, продашь за любую предложенную цену, — Атри был полон решимости убедить друга в исполнении сказанного.

Аджаю не хотелось избавляться от них столь скоро, да ещё и совершать, возможно, убыточную сделку. Но всё же ему было любопытно узнать причину столь сильного беспокойства его друга, и он решился на ложь — вторую по счёту ошибку, совершённую им в этот день.

— Конечно, завтра же я выставлю их на самое видное место и поставлю за них столь низкую цену, что ни один покупатель, увлекающийся старинными вещицами, не сможет устоять перед их притягательностью.

Атри засомневался в сказанном, однако постарался поверить ему: всё-таки Аджай был ему другом, который вряд ли вот так, с лёгкостью, смог бы его обмануть.

Удобно расположившись в кресле, с дрожью в голосе он начал свой неспешный рассказ.

— Эта занимательная, но одновременно столь пугающая история приключилась со мной во времена беззаботной юности — насколько она может быть беззаботной у молодого преподавателя старинного университета.

Среди студентов, которым я в ту бытность преподавал палеонтологию, учился очень занимательный юноша, значительно отличающийся своей отрешённостью от окружающего его мира и людей вокруг. У него не было друзей — разве что несколько отстающих студентов, поддерживавших с ним связь по причине его эрудированности в различных областях изучаемых им наук, дабы получать помощь в столь непонятных им ввиду скудности ума предметах. Но то никоим образом нельзя было назвать настоящей дружбой; да и в целом вряд ли они питали к нему хоть немного дружеских чувств.

Его звали Сикандар. Он прилежно учился, но был абсолютно нелюдимым человеком. Заговаривал с преподавателями только в тех редких случаях, когда они сами обращались к нему, желая проверить его знания и как можно быстрее выставить оценку по предметам, дабы как можно скорее прекратить разговор с ним. Ведь в его голосе, даже в малейшем разговоре, звучали нотки злобы и отчаяния, а взгляд был настолько пугающим, будто он пытался заглянуть тебе прямо в глубину души — в те места, в которые обычному человеку лучше никогда не нырять вовсе, дабы не испугаться тех ужасов, которые мы прячем в этом месте, скрывая их все годы своей мирской жизни от людских глаз.

Не вызывает сомнений тот факт, что снаружи и внутри мы сильно отличаемся, и в большинстве своём никто из живущих людей на земле до конца своей жизни не открывает окружающим ларец безумия, настолько глубоко скрытый в глубине души, что порой мы сами забываем о том, кто мы есть или, когда-то были на самом деле. Но, казалось, Сикандар мог входить в эти чертоги без стука, имея в руках ключи от каждой плотно запертой нами двери. Естественно, никто из нас не хотел допустить незваного гостя в свою спрятанную в глухом и непроходимом лесу обитель, и каждый желал побыстрее избавиться от нежеланного присутствия этого пугающего хранителя ключа от каждой двери, скрывающей человеческую душу.

Спустя полгода с момента его появления в группе со студентами начали происходить совершенно неожиданные и пугающие метаморфозы. И казалось бы, что это всего-навсего жизнь, в которой никто ни от чего не застрахован. Однако пугающим был факт регулярности чрезвычайных происшествий, случавшихся со студентами. Никто, конечно же, не связывал эти происшествия с Сикандаром, однако недоумение вызывал тот факт, что с ним никогда ничего не происходило: он даже никогда не болел, и при его обычном телосложении обладал невероятной силой, проявлявшейся на уроках физической подготовки. Ребята, выглядевшие значительно сильнее его, не могли и близко соревноваться с ним.

Но вернёмся к происшествиям. Всё началось с обычного перелома руки у студентки на том самом пресловутом занятии по физической подготовке. И всё бы ничего, но рука у студентки очень долго не заживала, тогда как обычно, такие переломы не беспокоят травмированных людей слишком долго. Накануне она сильно поругалась с Сикандаром, однако на тот момент никто не придал этому какого-либо значения.

Затем несчастный случай произошёл с ещё одним студентом, попавшим в автокатастрофу. Он выжил, но полученные увечья до конца дней будут напоминать ему о допущенной оплошности и обо всех опасностях на дороге, ежеминутно поджидающих на своём пути нерадивых водителей.

В один ужасный момент с половиной группы студенческого коллектива, в котором учился Сикандар, произошло то или иное происшествие, стоившее им части здорового тела — будь то коварная болезнь либо неожиданный и неприятный инцидент. И всё же Сикандар всегда был в очень добром здравии, а хорошее настроение, казалось, никогда не покидало его и мгновенно возвращалось к нему, даже если этому предшествовала словесная перепалка с другими студентами либо мимолётное негодование в связи с трудностью очередного изучаемого предмета.

Однако, как солнце встаёт на востоке, столь же очевидным было то, что рано или поздно несчастье встретит с распростёртыми объятиями не только студенческий коллектив, но и преподавателей, так старательно избегавших общения с Сикандаром. Этот факт очевиден для меня лишь сейчас, но тогда мы все списывали происходящее на случайное стечение обстоятельств.

От сердечного приступа умер преподаватель, за которым смерть давно ходила по пятам, надеясь, как можно быстрее покончить с этой заурядной рутиной и переключиться на более интересных персонажей. Он хоть и был стар, но всё же каждый активно прожитый им день всякий раз демонстрировал всем окружающим, что завтра он с не меньшей энергией войдёт в аудиторию, окинет строгим взглядом прячущихся друг за друга учеников и откроет им дверь в очередной новый, чуждый и неизведанный пока ещё для них мир.

Но это произошло. Новость о его кончине, словно гром среди ясного неба, просочилась в сердце каждого студента и работавшего с ним преподавателя. Ведь по большей части, даже несмотря на всю его показную строгость, они любили его. Любили за его доброту и готовность помочь в самую трудную минуту — в то время, когда это наиболее необходимо для каждой заблудшей души.

Проходя мимо небольшой аудитории, я краем уха услышал шёпот студентов, обсуждавших конфликт, произошедший между Сикандаром и столь неожиданно покинувшим нас преподавателем из-за несправедливо выставленной, по мнению Сикандара, оценки. Конфликт, который лишь по великой компетентности преподавателя не перерос в словесную перепалку. Однако от злобного бормотания Сикандара слов на непонятном языке и его холодного и пристального взгляда в сторону преподавателя стало не по себе всем невольным свидетелям столь молниеносно возникшего конфликта.

Я решил не медлить и как можно скорее выяснить причины всех необъяснимых совпадений и корреляций, связанных с Сикандаром и произошедшими событиями. Однако, понимая, что ни в коем случае нельзя вступать в прямую конфронтацию — не из-за страха разделить с мёртвым преподавателем участь, а из-за недопустимости нарушения преподавательской этики, — я решил пойти на хитрость.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».