Камень Песок Пыль

– Ну и страхи! Завещание всем оставлять, или только мне? – усмехнулся Андрей.

– Подойди сюда, – Табай встал из-за стола и подошёл к карте: «Вот от этого места, – он ткнул сигаретой в маленький кружок с надписью Кадамбай, – двинешься на север. Через двадцать километров пересечёшь реку Ласта. Там воды 50 лет назад было по щиколотку, а сейчас, наверное, вообще сухое русло!» – из незажжённой сигареты высыпался табак и шеф вёл трубочкой из папиросной бумаги по пустыне, с названием «Кумойын». – Я бывал в этих местах. Вглубь пустыни местные жители заходят, максимум, километров на пять, в поисках топлива. Дальше неизвестность! Если кто и шёл туда – мало, кто выходил. У местного народа идёт дурная слава про эти места.

– Не может быть, чтобы эту пустыню никто не пересекал? Нет таких уже мест на Земле.

– Я, понимаю тебя. Послушай, что я расскажу. Это не инструктаж, а в назидание. Возьмёшь на заметку. Мне довелось бывать в тех краях, когда тебя ещё не было в проекте, – Алексей Анатольевич вынул из пачки сигарету, поискал глазами зажигалку, но не нашёл и продолжил: «Это было в конце сороковых годов. Работал я в гидрогеологической экспедиции – искали воду. Был молодой, как ты. Так же всем интересовался и лез во все „дыры“, куда можно было и куда нельзя! Пользовались мы картами, составленными синоптиками, ещё в 1922 году, на которых, кроме сомнительных пересыхающих рек, ничего не было нанесено. Да и те, как потом выяснилось, нанесены были ориентировочно. Мы, координировали и наносили на них существующие колодцы и свои скважины. Отмечали, где грунтовая вода подходила близко к поверхности. У нас был проводником старый казах Кудайберген. Знал местность, как внутренности своей кибитки. Водил по тем краям отряды в двадцатые годы, только не говорил чьи: красноармейские или басмаческие. Отлично говорил по-русски. Был немногословен, но когда выпивал спирта, охотно рассказывал всякие легенды и случаи из жизни пустынника. Он многое знал про жажду. Ведь это паршивое чувство, которое не очень хочется испытывать. Она была нашим профессиональным спутником. Её приходилось побеждать опытом. Кудайберген научил нас, как в перерывах между приёмами очередной нормы, сосать камешек, ремешок или грызть веточку саксаула – это сбивало остроту жажды. Но главной находкой был „курут“, который он делал сам – это высушенные шарики, сделанные из кислого творога. Лучшего продукта для пустыни, нет! Курут не портиться, становится со временем только твёрже и хранится очень долго. Один шарик заменяет стакан молока. Гениальное изобретение.

Многие из его рассказов позабылись, но один помню до сих пор, потому что успел записать. Это скорее легенда. Но если учесть загадочность тех мест, она слишком похожа на правду, чтобы её считать обычной выдумкой. Тем более, любая легенда основывается на каком-либо ключевом событии. Какое здесь „ключевое событие“ разгадывать придётся тебе!»

Алексей Анатольевич открыл тумбочку стола и вытащил, явно заранее приготовленную старую тетрадь. Она была вложена в конверт, на котором виднелись цифры «1948». На клеёнчатой поверхности, за половину столетия фиолетовые чернила выцвели, и были обновлены недавно шариковой авторучкой.

– На, прочти сейчас. По возвращении, если что надумается, дам поразмыслить.

Андрей открыл дневник на закладке из трубочки от папиросной бумаги. Видно, не один десяток сигарет выпотрошит шеф, пока бросит курить. Карандашные записи полувековой давности, читались легко.

«25 июля 1948 год. Кишлак Теренкудук (Глубокий колодец).

Координаты: 70°40' ВД. 44°28' СШ.

Пять глинобитных кибиток. Пятнадцать жителей. Они богаты. Имеют два колодца, небольшой оазис для пастьбы пару десятков овец и маленькую бахчу, где растут дикие арбузы. Встретили радостно. Зарезали одного барана. Народ изумительный: добрый, честный, бескорыстный. Живут одной семьёй. Мы подарили им ведро, моток верёвки, топор, лопату и два ножа. Безумно радовались подношению. Вечером устроили проводы. Выпили спирта. Мужчины кишлака не пили, сказали: „Это кровь шайтана!“ Проводник Кудайберген рассказал легенду, которая передаётся поколениями:

„Жил в этих краях народ по имени мугул. Это были предки всех людей, обитающих в пустынях. Этот народ говорил: „Заплачут люди – озеро будет!“. Поэтому и не было озёр в тех краях, где жили мугулы, потому что они, никогда не плакали! Если мугул имел ветхую кибитку, медный котёл и кувшин – он считался богатым. А если возил свой скарб на верблюде и гнал впереди себя несколько овец – значит, был большим богачом. Бедными были только те, у которых не было кувшина для воды. Молоко от верблюдиц всегда делилось с теми, у кого не было верблюда. Когда подходили к колодцу, мугул вначале поил верблюда, потом овец, потом детей, жену и слабых мужчин. Сам мугул пил последним. Для него, другой мир, в котором было много воды, прямые твёрдые дороги и тяжелые дома, которые не унесёт ветер был чужд. Они не понимали людей, которые жили в лесах. Как умирали другие в пустыне, мугул бы умер в лесу. Если мугулов хотели поработить – они начинали воевать. Мугулов не смог победить ни один завоеватель. Люди пустынь нападали на противника, убивали несколько человек, некоторых брали в плен, и исчезали в песках.

Пленных приводили к своим кибиткам, и они становились гостями. Им лечили раны, поили и кормили. Потом выводили кружным путём, чтобы никто из них не запомнил дороги. Подводили к их лагерю и исчезали вновь. Никто из отпущенных пленников, впоследствии, не брал оружие, чтобы убивать мугулов.

Но однажды пришло такое огромное войско, что с вершины самого большого бархана не было видно его конца. Первые воины стояли у песков Кумойнымов, а последние у начала Согдийских гор. Предводителем у них был молодой и смелый воин. Он поставил на колени половину Мира и очень удивился, что такой маленький народ, как мугулы, которого по численности меньше, чем поваров на его кухне, не хотят подчиниться ему – Властелину Вселенной!

Мугулы напали ночью, ранили непобедимого завоевателя в шею и моментально исчезли, словно растворились в песках. Тогда Всемогущий Властелин приказал своим воинам выстроиться в один ряд, на расстоянии локтя друг от друга вдоль всей границы песков. Они стояли от одного начала пустыни к другому. Их было так много, что им возили воду тысяча верблюдов, на каждом было двадцать бурдюков. У каждого воина было по два копья. Они двинулись ранним утром вглубь Кумойнымов, при каждом шаге втыкая копья в песок, потому что все верили – мугулы зарываются в барханы, и там живут. Много было вытащено на острие копий: змей, черепах, батбатов[4] и даже конызов[5]. Но, ни разу никто не услыхал человеческого стона из-под песка.

Настал полдень, воины устали от солнца и жажды. Вдруг все увидели, что навстречу им идёт точно такая же шеренга. С криками они бросились друг на друга. Но это были… их двойники. Страх охватил воинов, когда они увидели свои отражения, которые неслись на них с копьями наперевес. Каждый начал убивать себя самого. Если один втыкал копьё в тело другого – это же делал двойник и падали оба мёртвые. Никто не остался в живых. Умерли все. А Властелин Вселенной понял, что встретил „непобедимых“, что за них вступились духи пустыни. И с остатками войска ушёл на юг, покорять народы, которых было в тысячи и тысячи раз больше, чем мугулов.

До сих пор в песках ветер иногда обнажает кости людей и острые наконечники копий».

– Красивая легенда! Фантазия есть у народа! – сказал Крутов.

– Не такая уж это «фантазия»! Кажется мне, что есть в этом рассказе правда. Если бы были духи пустыни – их можно было придумать в виде, какого ни будь монстра, типа дракона, сжегшего войско. А здесь – мираж и тот, воплоти. Я прекрасно знаю народ, который хранит эту легенду. Они не способны лгать, они просто не умеют этого делать. И поэтому утверждаюсь в том, что доля правды в этой легенде максимальна. Битва людей с собственным отражением – это настолько драматическая ситуация, что её не мог придумать народ, для которого вся жизнь выживание. Эта тема могла родиться в голове европейца, помешанного на мистике, но только не в умах пустынников, не знавших письменности и грамоты ещё полвека назад. Подумай над этим вопросом там. В песках. И ещё одна просьба. Личная! Пока только между нами. Если встретите кости человеческие или ещё что ни будь. Обязательно зафиксируй координаты этого места. Для меня.

– Я думаю всё правильно. Самое страшное у пустынников – видение «великого обмана» – миражей. Это похоже на то, что эскимосы наделили свой ад, не жарой, как все, а страшным холодом. Я, понял Вас! И, насчёт координирования костей понял! Для чего это нужно понял! И, понял ещё, что у простых пустынников вряд ли хватило фантазии на такую драматическую легенду. Я знаю, что все народы имеют богатое воображение, но такое, чтобы десятки веков передавать небылицу, вряд ли. Я согласен с тем, что это не вымысел!

– Иди, собирайся. Завтра выезжай!

В одном из шкафов кабинета, не одним поколением изыскателей, собиралась всевозможная литература об экспедициях, путешественниках, первопроходцах, бродягах и авантюристах. Книги были потрёпанные, выпачканы в масле, проветренные тысячами километров дорог, пропитанные пылью степей, гор и пустынь Азиатского континента. Эта библиотека была отражением тех, кто её собирал и читал. Здесь было уместно выражение: «Скажи, что ты читаешь, и я скажу, кто ты!». Даже перебирать стопки книг для Андрея было наслаждением – этот концентрат, как сгусток мыслей, манил и восхищал. Он, не долго ковырялся в измятой книжной куче. Выбрал две книги: Николай Пржевальский «Путешествие в Центральную Азию» и Эдуард Мурзаев «Годы исканий в Азии».

Была у Андрея дерзкая мечта, даже не мечта, а какое-то помешательство полоумного фанатика – пройти маршрутами Пржевальского. Удача и успех Николая Михайловича возбуждали в нём лёгкую и мучительную зависть. Крутова беспокоила и одновременно взбудораживала настоящее положение географических открытий к концу двадцатого века. Его беспокоило отсутствие «белых пятен» на планете, которые могли быть «закрашены» им. Он не считал территорию Азии полностью изученной, верил, именно для него существует где-то не пройденная область и твердо верил, что его направят на изучение новой пустыни, которая образовалась на месте бывшего дна Аральского моря и уже получила своё название «Аралкум». Из литературы Андрей знал, что последние крупнейшие открытия на Земле были на территории России – это хребет Черского в 1926 году и Долина Гейзеров на Камчатке в апреле 1941 года. Он всё же надеялся найти что-то необычное, даже непонятное и поэтому рвался в самые трудные и значит отдалённые маршруты. Если для других, чтобы уйти куда-то, нужно было подняться с дивана, то для него процедура «лечь на диван» была не приемлема. Он сокрушался от того, что природа так нерационально распорядилась человеческим временем, заставляя тратиться на сон. Он никогда не считал деньги, лежащие в его кармане, но потеря времени из-за опозданий ожидаемого им человека, казалась ему несоизмеримо расточительной, тратившей его часы и минуты. Он не знал, куда потратил бы эти минуты пустого ожидания, но жалел о них всегда серьёзно. На поезда и самолёты Крутов всегда приезжал не позже, чем за полчаса до отправления. В таких случаях он говорил: «Лучше приехать за тридцать минут раньше и спокойно читать книгу, чем опоздать на две секунды и смотреть с тоской на уходящий поезд!». Маршруты в горах он выбирал всегда прямые, если даже они были намного труднее, руководствуясь математическим термином «всякая гипотенуза, короче двух катетов», презирая поговорку: «Умный, в гору не пойдёт, умный гору обойдёт!».

Состав бригады у Андрея не менялся многие годы. Подогнанные друг к другу, словно стальные шестерёнки в сложном механизме, проверенные самыми сложными испытаниями: холодом, жарой, ветром и водкой, жили одним организмом. Всё в бригаде делалось, будто натренированными движениями воздушных гимнастов: потому что каждый знал своё дело. В этот рекогносцировочный[6] маршрут Крутов отобрал самых проверенных людей: воина-водителя и бывшего танкиста Сашку, отставного прапорщика, водившего машину, так ловко, будто старый чайханщик разливал, не глядя, чай по пиалам. Дорожника-завхоза Романа, который своим безобидным брюзжанием и лягушачьей фигурой, вносил, будто клоунскими мимолётными репризами, разнообразие в быт бригады и гидролога Сергея – спортивного парня, много читающего и мыслящего. Он выглядел намного младше своих лет. Трудно было поверить, что у этого паренька с мальчишеским лицом была уже служба в армии и десяток лет сложных экспедиций. Каждый из них имел свою интересную биографию, которую продолжал в изыскательской партии Крутова, надеясь, что она будет интересней прошлых лет.

Выехали в ночь, которая бывает в середине лета и своей безмятежностью заставляет не спать влюблённых, поэтов, алкоголиков и изыскателей, которым завтра надоест солнце. Днём его будет так много, что любовь к нему будет нестерпимой.

В дремотное утро, подъезжали к столице южных степей Аули. Потянулись длинные пропылённые улицы, на которых проснулись только пастухи. Обочины, по которым шли на пастбище коровы и овцы, были унавожены свежим помётом. В утреннем пробуждении, плотно стоял запах среднеазиатских кишлаков. В них стойко держался вкус парного молока и кизячного дыма. Дома вдоль дороги казались низкими из-за нависших над ними кронами карагачей и орешин, а высокие тополя вообще всё прижимали к земле, делая окружающее их пространство миниатюрным и кукольным. Во дворах было чисто и тихо, потому что листва глотала звуки и пыль.

От старого города осталось впечатление, как от огромного лабиринта, населённого людьми, путь через который давно выучен. После одиночных поселений, прилепленных к древним окраинам, навстречу двинулась полынная степь. Казалось, что она хочет втиснуться своей бесконечной громадой в узкое окно машины, но перед самым стеклом вдруг бросалась в разные стороны, распахиваясь расстёгнутой полотняной рубахой. Лохматая седина волосяных венчиков полыни играла серебряными переливами вдоль дороги.

Утренний, вялый ветерок был ещё прохладен, но восходящее косматое солнце с кривыми лучами, упрямо ползло к зениту, быстро накаляя обнажённое пространство.

Горячий, сухой воздух будто был лишён своего главного компонента кислорода. Дышалось трудно. По закостенелой гортани шуршал занозистый воздух, словно сухие древесные опилки. Воды было вдоволь, её тёплый вкус мало утолял жажду. Но всё равно пили много. Пили до тошноты. До рвоты. Потому что больше ничего не хотелось, а только пить и пить.

Невесомая пыль, поднятая колёсами, оставалась за машиной дымовой завесой. В безветренном воздухе, она долго не садилась, прикрывая путь назад, словно пожарищем от сожжённых за собой мостов. Было ощущение дороги в один конец.

– Машина сильно греется. Давай перекурим! – сказал водитель, сворачивая с колеи в степь.

Андрей соскочил на землю и крикнул в кузов: «Перекур. Разминка на полчаса!».

В это время облако пыли, сохраняя инерцию, догнало остановившуюся машину и спрятало её в себя.

– А что, другого места не было остановиться? Даже деревца нет, в тенёчке посидеть, – из кузова выпрыгнул Сергей.

Несмотря на закрытый кузов, вся одежда и лицо у него было покрыто серым налётом. Он попрыгал, и с его вытянутого тренированного тела посыпалась тонкая пыль. Роман, который вывалился из-под брезента, словно уставший ото сна тучный сурок, имел такой же цвет. Его будто таскали кони по мягкому покрову степных дорог. С потревоженного брезента текли струи, как песок в часах. Вокруг, до самого горизонта, грелась на солнце горячая степь. В раскалённом воздухе виднелась испарина, поднимающаяся с поверхности Земли. Змеевидные потоки уходили в небо, где не было облаков.

– Проклятая пыль. От неё не спасёшься. Скоро, через пятьдесят километров, будет озеро. Там искупаемся и устроим ночлег? – сказал Андрей.

Он смотрел вперёд, где просматривалась только жёлтая степь. Прямая спица дороги втыкалась острой иглой в белое небо у самого горизонта. Шершавая боль собрала капельки слёз в углах глаз, которые смешивались с потом и стекали грязными ручейками по пыльному лицу.

«Не такая уж безлюдная, греховная и брошенная эта степь, – вдруг подумал Андрей, – если по ней топтались самые знаменитые завоеватели, и не единожды. Сотни тысяч воинов прошли через сухую пустыню, где их от жажды гибло больше, чем в кровавых сражениях с гордыми воинами этих мест. Чтобы напоить такое количество народа, нужны были неимоверные запасы воды. По продолжительности перехода пустыни длинной в двести километров, требовалось шесть суток. Потребление воды на одного человека в день при температуре сорок градусов составляет пять литров. Войско, составом в десять тысяч человек, должна была нести пятьдесят тонн воды.

Если производительность одного колодца составляет, примерно, тридцать-семьдесят литров в час, значит, чтобы напоить войско у одного колодца, требовалось бы одна тысяча часов, или сорок суток. А человек без воды в этих местах умирал через два дня!» – Крутов посчитал простую статистику. Математические выводы не решили исторического вопроса, который мало затрагивали писатели и исследователи, прикасающиеся к историческим фактам войн в безводных краях.

Андрей оторвал взгляд от горизонта только тогда, когда услыхал резкий хлопок дверью.

– Вперёд! На прорыв! – по-армейски командовал Сашка.

Совсем недавно он демобилизовался из армии. Повоевал в Афганистане. После ранения и лечения в госпитале Ташкента, попросился на сверхсрочную службу и остался на танковом полигоне под Чирчиком. Объезжал новые и отремонтированные танки. И гордо называл себя «испытателем танков!» Сашке никто не возражал, потому что «испытатель танков», всё-таки редкая профессия. И по «степени уважения» он должен стоять, где-то рядом с «испытателем самолётов»! Сашка был младше Крутова, но участие в войне наложило свой отпечаток на его редко улыбающееся лицо. Взрослели его и «чапаевские» усы, за которыми он ухаживал не менее тщательно, чем за машиной.

ГАЗ–66, неутомимая, удачно созданная машина для экспедиций, ласково звалась Шишигой. Она показала себя в различных нештатных ситуациях. Сейчас она нехотя закрутила своими шестерёнками и трудно задышала, будто жалуясь на повышенную температуру своего тела. Механизм был слаб и дышал трудно, астматически всасывая со свистом палёный воздух, в котором почти не было пользы. Прокашлявшись чёрными выхлопами, медленно закрутились колёса.

– Как ей достаётся, бедолаге! – Сашка любовно говорил о машине, как о части своего тела. – Зимой, от сорокоградусных морозов кашляем, а летом от сорокоградусной жары. В нормальных условиях и не живём!

Степь была ровной, колея не очень наезженной. Машину не трясло. Глаза всё равно уставали от мелкой вибрации машины. В окно задувал горячий ветер. Тёплая вода плохо утоляла жажду. Желание утонуть в прохладной воде, было сильнее существования в горячем воздухе. Постоянно казалось, что за очередным пригорком, покажется, что-то новое, не похожее на пустоту.

Впереди, на светло-оранжевом горизонте, в мутной пляске горячего воздуха, глаз зацепил тёмное круглое пятнышко, которое висело над краем Земли.

– Что это? – спросил водитель.

– Подъедем, увидим. Самому интересно!

– Так оно в небе! НЛО, наверное! – Сашке захотелось тайны.

– Оно стоит на земле. Похоже на дерево.

– Откуда здесь дерево? – шофёр всматривался вдаль, но плавающее пространство не давало рассмотреть далёкий предмет.

Дорога была ровной, без единого поворота.

– Дерево! Это дерево! Оно цветёт! На нём разные цветы! – восторженно закричал водитель.

Андрей наклонился к стеклу. С левой стороны дороги действительно приближалось дерево. Её крона пестрела всевозможной расцветкой, где преобладал белый цвет, выгоревший.

– Подъедем, останови! – сказал Андрей, – это священное место. Нужно соблюсти обычай.

Пыль догнала остановившуюся машину, зацепилась за тент кузова, задержалась на мгновение и поплыла дальше, постепенно, оседая.

– Выходите оба! – Андрей крикнул в кузов. – Отрежьте от простыни, в которую завёрнут хлеб, кусок материи, примерно «полметра на полметра»!

– На портянки, что ли? – послышалось из кузова.

– На доброе дело!

Откинулся задний полог и масса пыли, прилипшая к тенту, заклубилась, обдавая всех мягким облаком.

Андрей разорвал кусок белой материи на четыре части, и раздал каждому.

– Повяжите на дерево!

Для пустыни, высота ствола была большой, метра три. Даже трудно определить породу из-за повязанных на неё лоскутков материи и отсутствия коры. До двухметровой высоты все веточки были обвязаны так плотно, что весь объём приношений выглядел шарообразно, напоминая крону сказочного растения. Время и ветра отполировали комлевую часть ствола, когда-то живого дерева, неизвестно какими усилиями выросшего посреди жестокого края, где даже мелкие колючки, за свою жизнь успевают испить всего несколько капель росы по редким прохладным утрам.

Высушенные до гулкого звона ветки были испещрены продольными трещинами, будто ножевыми бескровными порезами. Дерево походило на человека, стоящего на новом, блестящем протезе, лицо и тело которого покрывали морщины времени, закрытые вуалью из цветных сеток.

На корявых ветках в основном были нацеплены пёстрые тряпочки, большинство из которых, выгорели до такого состояния, что не имели цвета. Виднелись, завязанные на бантик шнурки от ботинок и пуговицы, висящие на нитке. Под тряпичными узлами, торчали денежные купюры и бумажки с записями молитв, и всевозможных просьб: от глотка воды, до мечты «стать другом у Бога!» и даже золотые цепочки с драгоценными кулонами.

Казалось, что этому дереву много тысяч веков, и стоит оно с того времени, когда о его ствол потирали бока динозавры, отдыхали питекантропы, а воины Чингисхана окропляли сухую землю кровью жертвоприношений. Время и солнце спалило всё вокруг, оставив в одиночестве, этот единственный ствол, как напоминание о том, что «можно умереть, но быть полезнее живого!»

Нужно было чтить древние обычаи народа, в земли которого ехали. Четыре аккуратных бантика украсили священное место.

Когда Андрей отходил от дерева, он оглянулся. Его поразило именно то, что заставило оглянуться! У дерева не было чёткой тени.

– Скоро озеро? – спросил Сергей.

– По прикидке, километров двадцать осталось.

– Ты видел, что у дерева нет тени?

– Видел!

– От нас есть, а от дерева нет! Почему? – Сергей был любопытным парнем.

Андрей указал пальцем в небо и сказал: «Солнце в зените. У дерева тонкие ветки, а на них маленькие узелки бантиков, на расстоянии они не дают тень – рассеивается. А ствол отбрасывает тень в свой комель. Иди, присмотрись, тень есть – только она не чёткая, а размазанная, мутная!»

Сергей вернулся к дереву. Обошёл его. Сел. Выставил руку, поводил ей вокруг себя, выискивая затенённость.

– Есть небольшое потемнение. Но всё равно интересно. Дома, даже от электрической лампочки швейная игла даёт тень.

– Здесь сильнейшая рефракция. Воздух как бы плывёт и размазывает тени в пространстве, которые не доходят до земли.

Отсутствие тени, объяснённое Андреем, не убедила Сергея. Он сел на корточки и вытянув руку, поводил ею.

– Здесь тень чёткая, а под деревом нет! – он посмотрел на Крутова, – Чем объяснишь?

Научные объяснения этого феномена у Андрея были исчерпаны. Но знание физики и природы миражей, позволили ему произнести витиеватую фразу: «Тень – это пространственное оптическое явление, которое возникает на любой поверхности, благодаря присутствию источника света. А в нашей ситуации: материя тени изменяется под действием рефракции и поэтому малозаметна для глаз. Это, получается, из-за различной температуры отдельных слоёв воздуха. У земли он более холодный и эта прослойка отражает тени. Она будто глотает их! По такому принципу строятся миражи».

Сергей, сказал:

– Понял, что ничего не понял! Ты не объяснил, а больше запутал меня! – и полез в машину.

Перегретый двигатель захлёбывался в собственном натруженном вое. К охристой колоритности степи, начала примешиваться нежная салатная расцветка. Пустующее пространство заполнили степные птицы: жаворонки и чеканчики[7]. Они метались перед стеклом кабины, будто приветствуя редких гостей. Высоко в небе кружил сарыч – безжалостная гроза всех животных этого края, начиная от полёвых мышей и кончая степной лисицей корсаком. Такое оживление могло означать только одно – наличие близкого водоёма.

Впереди, словно стягивалось одеяло, обнажая синюю плоскость воды. Даже машина, перестала выть, почувствовав своей железной душой, приближение прохлады и покоя.

– Озеро! – закричал Сашка, – Озеро, озеро! Мечта!