- -
- 100%
- +
Даже с расстояния почти в два километра был виден пологий и манящий спуск к водоёму. Тёмно-зелёный покров плотных водорослей покрывал подходы к воде. Заболоченный берег надёжно прикрывал чистую воду от посягательств на озёрную девственность. Но человеческая настырность и желание омовения победили. Были видны множество проторенных тропок и черных провалов, посреди зелёной тины заболоченного прибрежья.
Но, Андрей, как не хотелось ему самому водной прохлады, ответил:
– Давай проедем ещё с пару десятков километров. Там ещё одно озеро. На нём и заночуем. Правда, на карте оно обозначено, как «солёное», но нам же не пить из него воду. Завтра у нас будет выигрыш в двадцать километров!
– Без проблем! Время всего лишь обеденное. Успеем и покупаться и ужин приготовить!
Они с тоской проводили манящий водоём. Хорошо, что из кузова не было видно водной глади. Крутов на себе бы прочувствовал тяжесть «ненормированной лексики» и душевной боли людей, у которых как будто отобрали радость первой брачной ночи. Другое сравнение, почему-то не шло в голову.
Через некоторое время вновь завыла машина, исчезли птицы, и воздух сильнее начал искривлять пространство, выкручивая волнообразные зигзаги из жёлтого горизонта. Вернулась унылость.
– Смотри, что это? – закричал водитель! – Ужас какой-то!
Андрей, смотрел в боковое стекло и не заметил столь разительного изменения ландшафта. С левой стороны, в бугристый горизонт уходила широкая полоса белого пространства, словно покрытого свежевыпавшим снегом. Оно сверкало миллионами зажжённых бенгальских огней, превратив безжизненность пустого края в ослепительный блеск печальной сказки.
– Это, кажется одно из озер, в котором мы должны были испытать негу прохлады, и на его берегу устроить ночлег! Останови! Сверюсь с картой.
Машина зашуршала, вздохнула и остановилась.
– Наша карта датирована 1948 годом. На более свежие экземпляры мы не доросли. За сорок лет, что прошли после последней корректуры[8], мы уже не досчитались озёра. Я думаю, дальше хуже будет! – сказал Андрей, выпрыгивая из кабины.
Взгляд уперся вдаль. Такого белого пространства, Андрею не приходилось видеть. Блестящая поверхность, наполненная солью и пустотой, жгла глазницы. Веки начали жмуриться, слезились и задёргались нервным тиком.
– Выходите! Неприятный сюрприз.
Первым сошедший, Сергей, приложил ладонь к глазам, посмотрел в сияющую солнцем даль, и произнёс:
– Страшно! Апокалипсис! Ужаснее этой опустелости нет ничего на Земле. Здесь же никто не живёт! С этим безлюдьем можно сравнить только вакуум.
– Похоже! Агония этого умершего водоёма не коснётся нас! У нас на каждого по двести пятьдесят литров воды – это главное. Двадцать километров назад мы проехали озеро, на котором не остановились, потому что, ночуя на этом мы выиграли бы завтра это расстояние. Придётся возвращаться, теряя при этом сорок километров пути, но не вернуться нельзя. Мы психологически настроились на отдых. Ринемся сейчас в пекло – это будет самым неверным шагом. У нас тонна воды. Но она только для утоления жажды и приготовления пищи. Ни грамма для тела. Судя по слою соли – это озеро было горько-солёным, что указано и на карте. Хочется признаться, что у пресного озера мы проведём время более комфортно! – закончил длинный диалог Андрей, найдя оправдание для своей оплошности.
– Это здесь, ты собирался ночевать? – Роман, с опозданием влез со своей ехидной иронией, – и намекаешь насчет воды, что мы своими запасами будем проводить омовение своих запечённых и пропылённых тел?
– Ни в коем случае! Назад, к озеру! – скомандовал Андрей.
Самые неприятные моменты бывают во времена ошибочно выбранного пути. В сложившийся ситуации Андрей не винил никого. Время, уместившееся менее, чем в полвека, и высушившее озеро не подлежит суду. А время ли? Хорошо человеку! Можно вину взвалить на суховеи, вспышки на солнце, на бездождие, тем самым «обелив» себя и предстать перед тем же временем «безобидным пасынком». Любой промах Крутов старался повернуть во благо. Он всегда следовал правилам: «Вовремя исправленная ошибка – не считается ошибкой». В данной ситуации доля его оплошности была ничтожной.
Однажды пройденный маршрут терял в себе новизну открытий. А выискивать новые впечатления в степном однообразии Крутов мог, лишь включая все своё воображение. Он вспомнил разговор с Табаем насчет нехоженых маршрутов, глядя в исполосованную узкими колеями степь. Сетка из полевых дорог втекала в обширный водоём, который притягивал и всасывал всё живое в свою прохладную утробу.
– Приехали! – сообщил Сашка.
Машина легко свернула с главной трассы. Андрей взглянул в дверное окно. Внизу, не очень далеко, виднелось спящее озеро. Его сонливость подчёркивалось тем, что на его поверхности не плавали птицы. К нему шла горбатая холмистая дорога, вдоль которой тянулись покосившиеся столбы линии электропередач. Они уходили к далёкому горизонту и терялись в синеватых отрогах Тянь-Шаньских гор. Наезженная колея плавно уткнулась в пологий берег. Зелёный цвет прибрежной полосы был вызывающим до неприличия. Казалось, что наглые изумрудные ростки всевозможной растительности лезут прямо из мокрых камней. От близости воды вся поверхность земли уповала от счастья. Зелёный ил нитевидных водорослей покрывал всю береговую линию. Наличие «мокрого счастья», посредине всеобщего зноя было великой радостью. Знойные солнечные лучи не доходили до поверхности озера. Они теряли свою силу где-то над водою, обессиливали и растворялись в прохладе. Но всё равно воздух был тёплым, и в нём ощущалась примесь запаха рыбьей чешуи, которая бывает везде, где есть рыба.
– А, где пляж? – скучно произнёс Роман, вылезая из кузова, – камни, и те скользкие.
Но дальше этого критического замечания брюзжащего завхоза, дело не пошло. Его недовольство было похоже на каприз барышни, которой вместо ста пирожных, преподнесли всего девяносто девять порций.
Андрей пошёл к озеру, обернулся в полголовы и крикнул: – Готовьте ночлег. Ночуем на берегу. Роман готовь ужин. – Опять я! – недовольно буркнул завхоз.
– Не опять, а всегда. Ты ведь лучший повар среди всех дорожников планеты!
– Точнее будет – лучший дорожник, среди поваров, – заметил Сергей.
– Опять, значит, прикоснёмся к морской тематике – «макаронам по-флотски»? Величайшему морскому изобретению, помимо кораблей и якоря.
Крутов увидел недалеко небольшой камень, вросший в илистый берег. Его верхняя часть была отполирована ягодицами мимолётных философов, решивших восседать на его округлой спине. Было видно, что он очень давно был принесён к самой кромке воды, чтобы сидя на нём отдаваться мечтам и думам. Сел. Тепло булыжника легко начало переходить в тело. Сладостная нежная волна поплыла вверх от паха до груди. Водная гладь была неподвижной, но само озеро дышало слегка колеблющимся урезом. Вода мыслила и соединялась с крутовскими думами, умещаясь в его бритой голове. Андрей был уверен, что думает сам, да и откуда было знать какому-то небольшому озеру, лежащему в прогорклом пустынном краю, о глобальных проблемах планеты, про которые думал маленький человечек, сидящий на черном камне у её берега:
«Природа создала тебя, чтобы приносила радость среди мёртвой бесплодной роскоши. Целые поколения в течение многих беспечных столетий приходят к тебе и наслаждаются дивной негой. Бесчисленные паломники и бродяги приходили к твоим берегам утолять жажду, омывать тело и снимать гнетущую усталость. Над тобою сейчас двадцатый век. Неужели, тебя настигнет такая же участь, как озеро, что видели мы час назад. Мне кажется, что людские кладбища, с тысячей погребальных крестов, созерцать легче, чем видеть белое от соли дно мёртвого водоёма, которое уже не возродит время. Озера, как и люди не живут дважды. Неужели и твою влагу высосет человеческая беспечность. У людей сейчас более важные заботы, они равнодушно проходят мимо умирающих рек, озёр и даже морей. Ему легче выбросить в общую мусорную кучу ещё один пакет с отходами, чем думать о грязи, которая дополнит, в итоге, химический заряд экологической бомбы, которая разрушит человечеству путь в будущее. Придёт время возмездия, и даже коленопреклонение в миллион ног и сотни тысяч прощений их пересыхающих глоток не вернут былого. Как бы ни был богат человеческий дух, как бы не охватывал своими объятиями поверженную вселенную – он не сможет вернуть утраченное величие. Мёртвое не оживает. Земная природа наградила человека богатствами, а он не смог их сохранить – значит, потерял всё. Запасных вариантов у планеты нет, нет и запасной планеты. Человек иногда опускается ниже самых низменных тварей, только потому, что хочет быть выше всех: выше природы, выше разума, выше бога. Но потом, осознав свою никчемную гордыню, горько раскаивается. Он предаётся мыслям о своей вечности, ставя себя поверх бренного мира. На самом деле порождает только досаду, пагубную и мелочную страсть. Но все бывает поздно…», – думы Андрея прервал крик Романа:
– Посуду для спирта готовить?
– Ещё не заслужили. Ты ведь дома ежедневно прикладывался к бутылке. Отдохни. Сделай паузу.
– Как скажешь, начальник! – Ромка несколько лет назад вернулся из Якутии, где грезил на рудниках поправить свой финансовый капитал, но не получилось у него обогащения. Именно оттуда он привез выражение «начальник», которое применялось повсеместно, где работали бывшие обитатели острогов. Он не был страстным поклонником выпивок, но считал, при имении алкоголя о его применении по назначению, тем более место их остановки толкало на безмятежное проведение времени. После ответа Андрея он себя успокоил тем, что они не на пикнике, а всего лишь на одной из стоянок по пути к месту работы.
Весь предстоящий переход через пустынное пекло будет выглядеть анекдотичной пародией на то удовольствие, которое было испытано у озера. Оно прошло словно омовение в чистилище перед дорогой в другой мир.
Сон у озера подобен «уходу в нирвану». Все желания пропадают, и остаётся одно: лежать у кромки воды и слушать неслышное дыхание тишины. Ждать. Быть может, дунет лёгкий ветер и послышится плеск волны. В этом ожидании, кажется, скрыта вся жизнь. А если за целую вечность, не будет дуновений, значит и, ты убаюкаешься в ожидании бессмертия.
К рассвету всегда бывает ветер. Значит, кончилась постоянство. Чей-то крик: «Утро! Утро!», поднял всех. Вода, хранившая вчерашнее тепло, словно нагая женщина льнула к телу. Не хотелось думать, что через несколько часов, эта утренняя радость будет заменена на прикосновение к горячему горлышку фляжки.
В прохладном воздухе даже пыль не поднималась выше оси машины. Она вылетала из-под колёс, и словно натыкаясь на плотность воздуха, отскакивала от неё и падала обратно в дорогу. Проезжая мимо мёртвого озера, Крутов подумал так, как и должен был думать:
«Вчерашний выбор был самым правильным. Благодаря озеру, они смогут любить солнце сильнее, чем ненавидеть!»
Впереди показался кишлак. Выжженные глиняные стены походили на выставленные для просушки белые рубахи. Они как будто были сняты с костистых пропотевших плеч пустынников и не распрямлённые повешены вдоль пыльной дороги под пламень солнца. Двери во многих домах были приоткрыты. На плоских крышах, словно небрежно нахлобученные береты, были навалены тяжёлые связки саксаульника, стянутого волосяными верёвками.
– Останови! – сказал Андрей, разворачивая карту, – смотри! Если ехать по дороге от этого места до конца пустыни – это будет более пятисот километров. Вот здесь, напрямую, – Крутов провёл остриём карандаша на северо-восток, возможно, есть тропа. Не может не быть! Прямо, здесь всего сто тридцать километров. Это в четыре раза ближе по расстоянию, значит и по времени. А время в пустыне ценят! Если нет троп, всё равно нам нужно ехать здесь, если даже наша машина будет первой за всё существование этого горячего безмолвия!
– Нам то, что? Попрём на прямую! Машина – зверь! – Сашка, привыкший ездить на танках, часто забывал, что уже не танкист.
– Нужно у местных спросить! Ведь если не построили прямой дороги, значит, этому что-то помешало. И это «что-то», нам нужно разгадать! – сказал Андрей.
Вскоре впереди показался старик казах на осле. Седок был, будто продолжением ослиной спины и издалека казалось, что по пыльной дороге движется местный кентавр.
Животное было увешано вязанками хвороста. Было трудно определить, как же старик умудрился влезть на груду корявых саксаульных веток, которые были прочно стянуты арканом через худой живот ишака. Более тонкая верёвка тянула, ворох связанных между собой шаров перекати поле. Шлейф пыли, поднимаемый местным транспортом, висел в безветренном зное.
– Салам алейкум, аксакал! – Крутов поздоровался со стариком и протянул руки.
Старик был одет в суконный старый и пропылённый халат, который плотно сидел на загорелом теле. Возраст степняка выдавали только морщины, разрезающие высокий лоб продольными волнистыми буграми. Выцветшие под солнцем глаза, смотрели молодо и лукаво на чёрном лице. Сухие ладони были не очень большими, но ответили на приветствие сильным рукопожатием. Из кузова выпрыгнули остальные. Пожимали руки.
– Здравствуйте, здравствуйте гости! – старик остановил транспорт и пожал протянутые ладони, – пошли ко мне! Чай пить! Рядом живу!
– Спасибо, аксакал! Скажи, можно вот так прямо, – Андрей махнул в сторону жёлтого горизонта, – проехать на машине до конца пустыни?
Старик оглядел машину, прищурил узкие глаза, оглядел Крутова, задержал поочерёдно взгляд на водителе, Сергее и Романе. Перевёл взгляд в сторону пустыни и сказал:
– Верблюд нюхает опасные места: на сор[9] не идет. Утонуть можно. Машина хорошая! Сор пройдёт! Реку пройдет! Там немного чурот[10] есть. Грязь есть! Потом кум[11] будет. Человеку плохо там! Я на верблюде молодым ездил. Колодца по пути нет. Плохо. Есть такыр. Страшное место есть. «Келмес» называется. На твоём языке сказать – это «не придёшь обратно!». Один день верблюд идёт через такыр. Два дня идёт через весь кум. Когда жарко, на такыр нельзя – там елес[12]. Всегда жарко. Человек может остаться, а верблюд придёт без него.
– Ничего не понял! Ты ведь вернулся.
– Вернулся, потому что был молодой и смелый. И Бог меня вернул для того, чтобы я другим говорил: «Не ходи Кумойын!» Я больше туда не пойду никогда. Но Вам не скажу: «Не ходи!» Если надо, значит иди!
Старик не собирался отговаривать этих людей, решивших пройти пустыню. Здесь не принято противоречить желанию. Если человек что-то решил, значит, он должен это сделать! И если люди решили пройти Кумойын – значит это им нужно! А он просто даст хороший совет. Он хотел сказать, что сто коротких километров могут растянуться длиннее, чем тысяча. Но не решил говорить более того, что уже сказал. Он только произнёс:
– Возьмите много воды! Даже её журчание помогает там жить! Вам не нужно будет, ничего, кроме звука капели и запаха воды. Она в пустыне пахнет как плов для голодного.
– Спасибо, аксакал.
– Езжайте на ту шишку, – старик указал направление в сторону еле приметной возвышенности, – за ней есть «чурот». За рекой всё. Только кум! Бархан и кум! Потом такыр. Потом опять бархан и кум.
Андрей вспомнил наставление шефа, насчёт проводника и предложил старику:
– Аксакал, может быть, поедешь с нами. Покажешь дорогу. Тебя оформим, как проводника. Заработаешь денег!
– Нет! Нет! Я молодой был глупый. Поэтому ходил через Кумойын. Сейчас умный стал, значит, не пойду. Никто из нашего кишлака не пойдёт! В нём остались только умные старики, молодёжи совсем нет, да они и не знают этой дороги.
Половина всей грузоподъёмности машины было загружено водой. Пять металлических бочек – это по двести пятьдесят литров на человека. С таким запасом можно было пускаться даже в Сахару. А ширина Кумойына была всего каких-то двести тридцать километров, да столько же Бетпак-Дала. По дороге – это всего-то и езды шесть-семь часов. Но, это по дороге!
Существует правило, что в открытой машине нельзя перевозить людей и поэтому ехали до этого места в, наглухо задраенном кузове.
– Дальше уже точно не будет постов автоинспекции. Поднимайте крышу, – сказал водитель.
Пыль, въевшаяся в плотный брезент и даже в краску, выкрасила машину в цвет шкурки старого тушканчика. Переднюю и заднюю часть тента завернули и прикрутили ремнями. Теперь свободный проход был открыт для ветра, который создавался движением. Пусть горячего, но ветра. Он мало давал прохлады, но благодаря ему, не было астматического удушья закрытого пространства. Теперь можно сидеть на мешках, и смотреть вперёд, наслаждаясь обзором скучного пейзажа. Это было намного лучше, чем в задраенном коробе, в полумраке и неведении.
Старик, скорее всего, знает какие-нибудь страшные легенды, и поэтому отказывается сопровождать нас. За двадцать лет работы в экспедициях у Крутова, ещё не было случая, чтобы люди отказывались от заработка, только лишь за то, что покажут дорогу. Казах ещё говорил, что за последним «чуротом» начнётся мёртвая пустыня, в которой не будет ничего, кроме песка и зноя. Не впервой идти без проводника. Тем более имеется карта, пусть даже немного фальшивая из-за возраста. Но вряд ли за полвека здесь что-то изменилось!
Андрей подошёл к Сергею и сказал:
– От кишлака Кадамбай, где мы были, начнём вести журнал. Я свой, ты свой. Я рисовать ситуацию и маршрут, а ты по своей части занимайся гидрологией.
На твердом грунте просматривалась прямая, малонаезженная и унылая колея. Посредине двух, будто слегка прополотых грядок из белой глины, шла строчка грубых ростков серой песчаной полыни и седого терескена. На нём виднелись ярко-жёлтые цветочки, будто солнечные лучи, пойманные в бутоны.
– Если такая дорога будет постоянно, мы через десять часов попадём в конечную точку, – весело сказал Сашка.
– Не забывай, что сказал старик! Нам ещё описание маршрута с Сергеем делать, на это нужно немало времени.
Вскоре дорога запетляла между белых плешин солончаковых поверхностей. Иногда колея углублялась до такой степени, что водитель отпускал руль и высовывал руки в окно, к свежему воздуху, который исходил от приближающегося русла реки. В степях и пустынях наличие небольшого водоема или пересыхающей временной реки, всегда вносит жизненное разнообразие в окружающее пространство. Даже оса, севшая на лобовое стекло, даёт понять, что где-то близко есть вода.
Перед ярко-зелёным покровом, колея делала небольшую петлю, необходимую для разворота. Недалеко, виднелась небольшая яма, наполненная отстоявшейся водой. Пойма реки, покрытая зелёным густым илом, была широкой. На гладкой поверхности виднелись кучки осоки, словно застывшие зелёные дикобразы. Машина, почуяв перед собой непонятное препятствие, дёрнулась и замерла в метре от мокрого дна.
– Конец дороге! Сюда приезжают за водой! Посмотрю, что за грунты, – сказал водитель и выпрыгнул из кабины. Из кузова, для разминки вылезли остальные. Сергей ушел к яме и наполнил две бутылки водой для определения лаборантами химического состава.
Сашка осторожно ступил на липкую поверхность речного дна. Жидкая грязь выдавливалась с лёгким чавканьем, обволокла ступню и начала засасывать сапог. Но Сашкины ноги были сильнее – он прошёл весь брод, прощупывая каждый метр дна.
– Ну, что там? – спросил Андрей, заканчивая рисовать в журнале контур реки.
– Нормальный грунт. Глинистый и плотный. Очень влажный. Сейчас приспущу колёса, и пойдём, как на танке.
Послышался свист и Андрей почувствовал, как машина начала медленно приседать. Покрышки расширились, приобретая вид болотоходных траков.
– Поплыли! – сказал водитель, включая обе передачи. Машина, попав передними колёсами на плавающую поверхность, слегка пошла юзом, но Сашка быстро её выровнял. Пастообразная грязь, словно перемолотое мясо из мясорубки, поползла из-под колёс. – Только бы не остановиться! Неизвестно, что там внизу, под глиной. Если засосёт, тогда навсегда! – Сашка выкручивал руль в сторону заноса.
Пологие берега были окаймлены зарослями низкорослого тростника. Несмотря на влажность, верхние соцветия и листья, были опалены солнцем и торчали жёлтыми отмершими перьями.
Впереди чётко вырисовывался первый бархан. Здесь приречная жизнь и погибель песков соседствовали рядом. Машина выползла на сухой берег, оставляя ошмётки глины на желтом пляже.
– Колёса не накачивай! – Андрей указал на высокие ряды песчаных барханов.
– Сам вижу! – Сашка не любил, когда лезли в его шоферские дела.
Две не глубоких, размазанных канавы от колёс, остались в пойме реки. Они были похожи на след от волочащихся ног в широких галошах. Вода, спрятанная где-то в недрах земли, поднималась по капиллярам и заполняла параллельные борозды. Впереди медленно уходя в небо, высилась первая дюна. Узкие ручейки песка перечёркивали её волнистыми бороздками, будто записывали свою музыку пустыни, созданную ветром и печалью мертвой тишины.
Солнце всё ещё висело в зените. Нескончаемый поток беспощадного жара лился, будто из горна мартеновской печи. Могучие протуберанцы, выстрелянные ядерными взрывами внутри главной звезды, достигали нашей планеты и старались поджечь её именно в этом месте, которое называлось Кумойын.
Это имя переводилось с местного наречия, как «Пески Длинных шей». Действительно: вытянутые в сторону господствующих ветров длинные и пологие подъёмы на вершину бархана, напоминали шеи, приставленные к могучим, двухсотметровым горбам. А если бархан имел изогнутость и выписывался лебяжьей дугой – это придавало своеобразную красоту и изящество этой территории, которую как «барса-кел-мес» не называл никто. А, что такое «барса-келмес», многие знали, благодаря острову в Аральском море, который в настоящее время стал частью материка и переводился довольно поучительно: «Пойдёшь – не вернёшься!».
Машина устало и зло выла, но двигалась, упрямо цепляясь за горячий песок.
Андрей вытащил из полевой сумки «Памятку попавшему в пустыню»: «…при жаре в 50 градусов выше нуля, организм фактически сам испаряется. Происходит тотальное обезвоживание. Мозговое вещество, печень, лёгкие, желудок, почки, мышцы, суставы, связки – всё испаряется и уменьшается в объёме. Наступает критический момент – несовместимость с жизнью. Опасность кроется в том, что человек не замечает всей серьёзности происходящего. Думает, что ему всё под силу, он всё преодолеет. А организм слабеет, теряя жидкость. Если произошла катастрофа ждать помощи нужно в одном месте. Шаг в сторону от места аварии – это уже смерть!..».
– Думаю, до этого не дойдёт! – сказал он себе.
– Куда не дойдёт? Кто? – Сашка плохо поняв бормотание Андрея, переспросил.
– Да, я так. Сам с собою!
– «Тихо сам с собою, я веду беседу…», – шёпотом пропел водитель.
Машина лезла на бархан, наискосок прорезая склон. Из-под колёс отлетали, горсти песка и плыли вниз тонкой струйкой. Сбиться с пути было легко, и поэтому Андрей иногда просил водителя остановиться. Отходил подальше от машины и сверялся по компасу. Они должны был идти по магнитному азимуту в 45 градусов. Влезать на бархан «в лоб» водитель не хотел. Приходилось обходить крутизну, уменьшая уклоны.
От реки было пройдено километров пять. Сашка вытирал мокрым рукавом лоб, с которого сочились капли пота, будто густой кисель из дуршлага с маленькими дырками. Колёса шли по песку зигзагами, руль вибрировал. Дублёная кожа ладоней, покрытая толстой коркой не сходящих мозолей, скользила по баранке. Машина была на середине бархана, когда по крыше кабины раздался стук и крик:
– Стой! Стой! Там труп! – это кричал Роман, неистово колотя в железо.
Сашка высунул голову в окно и крикнул:
– Заеду наверх! Здесь нельзя! Сползём!
– Там! Там! Внизу! – кричал Ромка. Он будто боялся, что увиденный им «труп» исчезнет.
– Посмотрим, что там они увидели! – сказал Андрей, выпрыгивая в песок.
Роман с Сергеем уже сбегали вниз бархана. Сашка никогда не оставлял машину одну, тем более в непонятных местах. Андрей широкими шагами, легко скользя вниз по сыпучему склону, догнал друзей. Он даже не спросил Романа, что он увидел? Была какая-то апатичность. Нет, не ожидание сюрприза в виде человеческого обездвиженного тела, а простое безразличие. Оно всегда появляется в местах, где смерть преобладает над жизнью.
Череп и часть шеи были обглоданы. Остальной скелет верблюда стягивала сухая кожа, похожая на пожелтевшую сухую бумагу. На ней местами торчали клочья белой шерсти. Шкура обтягивала кости так плотно, что казалось, была притянута к ним вакуумным присосом и повторяла всю конфигурацию скелета. Возможно, этот верблюд уже при жизни был таким худым, а может быть, жаркие суховеи иссушили когда-то упитанное тело. Шел ли он с караваном или был болен, отстал и заблудился. Вообще-то слово «заблудился» и «верблюд в пустыне» не совместимы между собой. Такого в природе не может случиться. Скорее всего, он был больным и пришёл умереть в свою стихию.