Камень Песок Пыль

А может быть и другое: известно, что лошадь чувствует усталость и, останавливается на отдых. А верблюд не знает усталости. Он идет до последнего шага. А когда иссякают силы, он просто падает. Или отдохнёт и пойдёт дальше, или умрёт, как этот, который лежит вдали от дорог и оазисов.

Не очень приятный осадок остался от встречи. Но все отнеслись к этому спокойно. Соседство жизни и гибели в этом мире постоянно. Созерцание смерти людьми, будь то мёртвая муха, верблюд или человек – показывает, что есть грань между «живым» и «неживым». Но эта грань так тонка, что живой не может представить её микроскопической незащищённости. Достаточно тонкой иглы, чтобы рухнула эта преграда, и жизнь легко обернётся в смерть.

Машина шла зигзагами. Руль дёргало. Всё чаще Сашка останавливался и давал отдых рукам. Крутов в это время считывал показания спидометра, отходил, проверял азимут по компасу, и наносил маршрут на карту. Затем забирался на кабину, осматривал местность в бинокль и описывал в полевом журнале ландшафт. Сергей также делал пометки в своём журнале, согласовывая местоположение с Андреем.

Такыры начались неожиданно. Соскользнув с последнего бархана, машина, коснувшись твёрдой глиняной поверхности, звучно зарычала голосом победителя.

– Сколько километров будут тянуться эти такыры? – спросил Сашка.

– На карте они не обозначены.

– Включу подкачку, а то камеры изжуём! – сказал Сашка.

Среди песков, высыхающих тысячелетиями, имелись блюдца, в которые редкие дожди смывали оседающую глинистую пыль. Она стекала в одно место, наслаивалась и образовывала пространства, высохшие до гранитной твёрдости. Стянутая пеклом, словно кожа окаменевших динозавров, рвалась и образовывала огромные площади глиняных полигонов. Если на песках можно было увидеть ящерицу или низкорослый кустик колючки, а каждый бархан давал радость ожидания тайны, то здесь на такырах: ровное неоглядное пространство, размеченное многоугольниками, было безжизненно, будто приблудившись из космоса.

Такыры – это самая безопасная часть пути. В них нет ловушек и ям. Ровная поверхность с твёрдым, словно каменным покрытием давала хороший проезд. Загнутые, тонкие края глиняных многогранников подминались с лёгким хрустом, словно машина ехала по яичной скорлупе. На потревоженном верхнем слое, чётко проступал рисунок протектора из измельчённой пыли. Ветер выдует её и оставит тонкое углубление, которое уничтожит первый, редкий дождь.

Далеко впереди, из шевелящегося от зноя горизонта, навстречу приближалась мутная расплывчатая точка. Постепенно она начала приобретать очертания, словно наводилась резкость на экране вселенной.

– Опять священное дерево, наверное? – сказал Сашка.

– Не похоже. Откуда на такырах дерево?

– Вроде движется!

– Что здесь может двигаться? Мираж, наверное.

– Какой-то он интересный, мираж! Похоже на встречную машину.

– В этих местах, наверное, впервые за всё существование пустыни, появился первым наш механизм. Встретиться двум машинам в этом пространстве – немыслимо! Здесь, даже «теория вероятности Эйнштейна», даст сбой! – сказал Андрей и засомневался в ответе. Его доводы терпели крах. Приближающийся предмет был явно осязаем.

Тем временем непонятный объект приближался. Вскоре все увидели чёткое очертание машины, точно такой же, как их ГАЗ–66.

– Интересно, кого это занесло сюда? – удивился водитель.

– Точно, как наша! – Андрей лихорадочно соображал. Мозг отказывался воспринимать происходящее, – Нужно поприветствовать!

Машина приближалась. Хорошо был виден приподнятый передний полог тента. Начали просматриваться две фигуры, торчащие из кузова. Сашка высунул левую руку в окно для приветствия. Из встречной машины также показалась кисть руки. Стали видны мелкие детали на кабине.

– М-м-мы! Т-т-там! – начал заикаться водитель. Но Крутов сам уже узнал своих ребят в кузове, а через стекла разглядел… водителя и… себя в кабине.

– Стой! Ст-т-т-то-о-о-й! – растягивая одинаково согласные и гласные буквы, что есть силы, закричал Андрей.

На сухой глине, будто на гладкой бетонной дороге, покрытой подтаявшим льдом, машина крутанулась, и застыла, повернувшись вокруг своей оси. От резкого торможения и виража, Крутов ударился о стекло кабины. Из кузова послышались маты и вой.

Андрей выпрыгнул на землю и посмотрел назад. Как он и предполагал, встреченной машины, как будто и не было. Из кузова медленно спускались остальные.

– Что за дьявольщина такая? Такое бывает? Что это?

– Это обычный мираж! – уверенно сказал Андрей. Хотя о таком чётком мираже, чтобы различимы были даже заклёпки на кабине, он не слышал. – Кто запомнил номер машины?

– Первые цифры были «25» – это я точно помню, а остальные, кажется «30»! Страх пришёл, когда увидел себя и Ромку, рядом! – ответил Сергей.

– Успокойтесь! Это обычный боковой мираж. Мы ехали параллельно вертикальной плоскости горячего воздуха, и отразились в нём, как в зеркале. Здесь, возможно недалеко такыры граничат с песком, а испарение от них разные, значит и плотность воздуха не одинакова. На таких стыках обычно и случаются миражи. Сейчас давайте успокоимся! – Андрея самого трясло от увиденного. Он не должен показывать своей нерешительности, и пытался вспоминать все знания о миражах и неопознанных объектах.

– А, почему тогда цифры на номере были «не наоборот»? – вмешался Сергей, – да, точно! Они были обычными.

– Это тебе показалось! Видишь, номера нашей машины начинаются на «52», а в зеркале, значит, будет «25»! Всё правильно.

– Если было бы отражение, тогда я видел бы буквы «МИФ» в первую очередь. У нас ведь номер «52–03 ФИМ». Буквы сзади, а значит, в отражении они должны быть спереди, доказывал свою правоту Сергей. И он был прав.

– Ты был в шоковом состоянии, и поэтому тебе так увиделось, – Андрей пытался повернуть разговор в обыденность, словно такие миражи встречаются ежедневно, как восход и закат.

– Нет! Здесь всё равно, что-то не так! Не по-настоящему, – вмешался водитель, – мне было не до смеха, а тот, в отражении нагло улыбался.

– Да, точно! И мой, кажется, хихикал. Противная, нагловатая улыбка была на лице. У меня такой не бывает. Она словно спрашивала: «Что, не ждали?», – сказал Роман.

– Перекурите пока! Мне нужно собраться с мыслями! – сказал Крутов и отошел к тому месту, где промчалась призрачная машина.

Он посмотрел на такырную поверхность, и ему показалось, что края некоторых многогранников имеют свежие сколы. Он присел на корточки, взглянул в ту сторону, откуда ехал призрак, и четко увидел… две тонкие параллельные полоски, которые вырисовывались из мелких обломанных краёв, в сплошной пунктир. Повернулся назад. Строчка следа обрывалась в том месте, где пересеклись две машины, словно вошли друг в друга. Андрей отошёл подальше, чтобы его никто не видел и, достав рулетку из полевой сумки, замерил расстояние между сбитыми кусочками. Оно равнялось ста восьмидесяти сантиметрам. Ровно такой промежуток был между центрами колёс у автомобиля ГАЗ–66!

– Миражи следов не оставляют! – это знали все. И если он покажет эту параллельную колею своим людям – будет хуже, чем есть сейчас! Как бы ни были ребята крепкие на нервы, такое тяжело воспримется! Тем более, посредине пустыни, где во все стороны одинаковый жёлто-глиняный горизонт. Марсианские долины, по сравнению с этим пейзажем, выглядят цветущими оазисами! И ему, конечно, зададут вопрос: «Кто оставил след?», а он не ответит на него! Его репутация пошатнётся! Ведь все верили, что он знает всё! Ну «не всё», так многое!

Легенда, записанная шефом в 1948 году, начала обрастать доказательствами. Сомнений нет – в легенде существовала правда.

Сергей держал фляжку с водой и часто прикладывался к ней. У него сохло горло от хриплых доказательств того, что цифры были не зеркального отражения.

Андрей в это уже верил стопроцентно. Но тогда: «Что это было и почему исчезло, только поравнявшись с ними? Загадка была безответной. И ответ на неё искать опасно: кто поверит? И у кого искать? У психиатра? Наш клиент! – будет ответ!».

Сашка – этот мужественный парень, прошедший через страх и боль страшной войны, стоял с открытым ртом, который обрамляли высохшие губы, и смотрел в пустоту выпученными глазами. Он будто не чувствовал горячего колеса машины, на котором сидел. Палёный запах резины исходил от скатов. К нему примешивался вкус жареного машинного масла, которое испарялось внутри капота.

– Это же ужас какой-то! Приведение! Что это? Что?

– Я же сказал, что это мираж! И успокойтесь. Что, мы после каждого видения будем сходить с ума? – спокойно сказал Андрей, хотя у него уже были стопроцентные сомнения в своих же словах. Он знал, что не могут так отчётливо быть видны заклёпки, болты и вмятины у миража.

Водитель отказывался садиться за руль. Роман и Сергей беспрерывно курили горький дым.

– Дай ключи от сейфа, спирт достану! – к Андрею подошёл Роман.

– Вы совсем одурели, в пятидесятиградусную жару пить алкоголь? Хоронить здесь трудно, землю не пробьёшь, она твёрже камня, – на полном серьёзе сказал Крутов, – а трупы везти к оазисам, сам видишь, через полчаса смердеть начнут!

– Ребята просят! Не могут, успокоится!

– Да, у самого глазки горят, требуют! Только по пятьдесят грамм! И по машинам! – Андрей подал ключи Роману. Ему и самому хотелось дать слабину уставшим мыслям.

Самое трудное дело в пустыне: не поиск воды, и не способность выжить в безмолвном и все сжигающем пекле. Самое трудное и неприятное – это пить раскалённый спирт. Здесь кажется, что шкала крепости и температуры смешиваются. Будто к девяноста градусам спирта, прибавляется пятьдесят градусов окружающего пространства. И этот ста сорокаградусный сгусток застревает в горле и распирает его. Воздух, который нужен для дыхания, не проходит в бронхи. Начинаешь задыхаться, одновременно делая глотательные движения, надеясь, что почти предсмертные спазмы протолкнут в желудок жгучую жидкость. Наконец-то это удаётся, но организм не желает принимать горькую и горячую непонятность и выталкивает её, обратно. Всё начинается вновь. Будто поршень в двигателе, комок жидкости несколько раз проходит по горлу, смазывая его. И, в конце концов, рассасывается по капиллярам, и уходит в кровь, давая голове недолгий хмель, который снимает напряжение. Приходит безразличие, наползает безмятежность, которая убаюкивают утомлённые нервы.

– Никогда бы в другой ситуации не позволил себе алкоголь за рулём, но пусть простит меня, моя Шишига, – сказал водитель и первым принял налитый стакан спирта.

Глаза его на красном от натуги лице, казалось, вылезут за пределы глазниц, зрачки лопнут и слёзы брызнут в гранёный стакан и на высушенную до стеклянного звона землю. Из открытого Сашкиного рта выползал приглушённый стон, будто из сдавленного петлёй смертника. Только глядя на мучение водителя, можно было отказаться от этого испытания. Но этого не сделал никто.

Мираж сразу забылся. Разговор пошёл о скором возвращении домой, хотя командировка только началась.

– Сколько километров от реки мы проехали? – уточнил Андрей у водителя.

Сашка встал на подножку колеса, взглянул на спидометр и ответил: «Чуть больше двадцати!»

– Отлично. Мы можем здесь устроить привал. Мне необходимо засечь координаты, – выпитый спирт начал диктовать Крутову незапланированные решения. – И поэтому можно ещё по пятьдесят грамм! Пока не окосели, вытащите раскладушки, постель и теодолит[13] с треногой. Да, и зонт не забудьте.

Тень, которую отбрасывала машина, вполне хватало на четверых. Она спасала только от прямых солнечных людей. Горячий воздух, пустой как дистиллированная вода, не давал полного насыщенного вдоха. Раскалённая струя царапала гортань, обожжённую спиртом, словно шершавая лапка птички с острыми ноготками. Коготь вонзался именно в то место, где протекала неподдающаяся струя алкоголя.

– На, выпей ещё! – Роман протянул Андрею стакан.

Пить не было смысла. Андрей после непонятного явления оставался спокоен. Дурманить мозги и впоследствии страдать, ради нескольких минут сомнительной эйфории не очень хотелось. Общий настрой всей партии, сплочённой и дружной, давал совет: «Делай, как все!» И Андрей сделал. Вторая порция спирта пошла без мучений.

Крутов отошёл подальше от машины, в трещину между такыров воткнул острую ножку зонта. Поставил штатив и сходил за теодолитом, который находился в коробке и был замотан ещё куском белой материи, чтобы предотвратить нагрев прибора. Андрей прикинул, что успеет понаблюдать за солнечным диском до того, как тот скроется за овалом планеты.

Тонкими струйками со лба стекал пот. Разъедал глаза и пощипывал кожу. С ресниц упала капля на окуляр прибора. Она расплылась и мешала ловить сквозь затемнённые линзы яркий кружок солнца, который даже сквозь черноту стекла пробивал глазное яблоко до самого мозга.

Когда наблюдения закончились, Андрей нанёс место своего положения на карту. Их стоянка находилась на одинаковом расстоянии от границы песков и на параллельной линии с посёлком Теренкудук, который был нанесён по координатам Табая. Для определения конца такыров, установил трубу теодолита перпендикулярно их движению и поискал объективом край глиняной желтизны. Отчётливая грань серых песков смотрелась недалеко, километрах в трёх.

– Это по твёрдому покрытию полчаса ходьбы.

Крутов быстро собрал инструменты. Всё отнёс в машину и сказал ребятам:

– Можете разбивать лагерь. Приготовьте ужин. Я схожу к границе такыра. Уж место это очень интересное.

– Тебя прорвало? Не нужно было тебе спирту давать. На подвиги потянуло? – Ромка, как всегда, не мог, не съехидничать.

– Для абриса нужно. Границы такыров нанести на карту, – солгал Андрей. Для глазомерной съёмки, которую он производил, такая скрупулёзная точность была не нужна.

– Не заблудись!

– Дальше видимости машины не уйду. Её видно за десять километров, а я отлучусь, максимум на три-четыре, – объяснил он и добавил, обращаясь к водителю: «Саша, если не приду до темноты – включишь габаритные огни. В любом случае, меня до утра не искать!»

– Ладно! Иди!

Крутов наполнил литровую флягу водой, пристегнул её к поясу, сунул в карман несколько шариков курута. Взял полевую сумку, бинокль, фонарик. Обмотал голову белым платком и двинулся перпендикулярно их маршруту. Уходя на несколько часов, он, по опыт, знал, что нужно собираться, как на несколько дней. Ему казалось, что именно в этом месте нужно искать разгадку легенды: «Если воины вышли рано утром от реки, пусть это будет шесть часов. К обеду, часам к двенадцати, повстречались с призраками. За шесть часов они, в условиях продвижения по песку, и задержек, обусловленных втыканием копий в песок, должны были пройти километров двадцать. Значит, в это время были именно на этом месте!»

Андрей отошёл уже метров двести. Вдруг резко повернул обратно. Почти подбежал к машине. Влез в кузов. Все, молча, слушали, как что-то гремело и передвигалось, шуршало и стукалось под тентом. Наконец Крутов спрыгнул. В руках у него была штыковая лопата. Повернулся к друзьям и сказал:

– Мои три морганья фонариком – значит «Всё в порядке!». Ответите подфарниками. Один круговой: «Идите ко мне!».

Больше не говоря ни слова, быстрым шагом пошёл в пройденном направлении. Усталое солнце подходило к горизонту. Андрей был уже далеко, а длинная уродливая тень всё ещё тянулась мимо удивлённых людей, не понявших порыва своего начальника.

Тело под штормовым костюмом потело. Неприятные струи пота ползли по спине, по груди, животу, рукам и ногам. Ещё горячий день высасывал влагу из тела. Одежда изнутри была мокрой, а наружная сторона сухой. Микроскопическая прослойка между этих двух состояний создавала парниковый эффект, который не давал выхода тепла изнутри, но не впускала и наружный жар. Белые соляные разводы покрывали брезентовую ткань штормовки. Закат создавал надежду на остывание дня.

Крутов часто оглядывался. Машина отчётливо вырисовывалась посреди голой плоскости. Испарина постепенно пропала, и чистота воздуха не искажала пространство. Под подошвами сапога мягко и приятно хрустели загнутые края такыров. Полоса песка была видна отчётливо, но приближалась очень медленно. У него появился страх, что не успеет до захода солнца что-либо сделать. Пьяная одурь постепенно уходила. Она мешала отчетливо соображать и думать. В голове копилась тяжесть похмелья. Но Крутов не жалел о выпитом спирте. Лёгкое опьянение, всегда давало толчок какой-то идее. И теперешний порыв пришёл благодаря хмельной эйфории.

Солнце ещё держалось на уровне земной параллели и излучало красный свет, когда Андрей подошёл к границе такыров. Чёткого разделения здесь не было. Вначале появился тонкий песчаный налёт, заполнивший такырные щели, потом небольшие бугры, которые переходили в невысокие барханы, укреплённые редкими кустами селитрянки. Сейчас была середина её годовой жизни, и растения сбросив цветы, торопились вырастить плоды и успеть развеять семена. Благодаря этим низкорослым скрюченным кустам, на границе песка и глины уровень почвы оставался неизменным. На смену сметённого песка, следующий ветер приносил новые наслоения. Так продолжалось столетия.

Какое-то предчувствие было у Крутова. В посиневшем небе появились серые цвета. От западного горизонта к зениту неба цвет густел, а на востоке небо было уже чёрным и сливалось с земной далью. Силуэт машины был ещё виден. Желтый песок, словно пересытившись за день солнцем, немного флуоресцировал. Андрей двигался параллельно границе. Что он хотел увидеть, он сам не знал.

Впереди, словно резкий мазок белилами на темно-охристом холсте, мелькнул светлый штрих. Он будто специально дожидался крутовского взгляда. Вспыхнул, и моментально посерел в угасшем дне. Андрей склонился над торчащей из песка белой костью. Осторожно потянул и вытащил ребро. Он изучал анатомию, когда учился рисованию, и ошибиться в определении детали человеческого скелета не мог.

Заколотилось ждущее сердце. Ещё раз поверил Крутов в себя. Он воткнул лопату около места находки. Отошёл к чистому месту на такыре. Снял с себя амуницию, разделся по пояс. Ребро завернул в головной платок. Вернулся к лопате и, не намечая никакого дальнейшего плана, начал копать канаву, параллельно границе такыров. Сверху песок был сухой, плохо задерживался на лопате, и половина его высыпалось обратно в канаву. Но на полуметровой глубине грунт стал тяжелее. Он был не влажным, но по весу и сцеплению песка чувствовалось наличие какой-то связующей силы, которая не давала расползаться комкам. Попадались длинные косы корней селитрянки. Они прочно сплелись между собой. Победили барханы и остановили продвижение песчаных гряд в сторону такыров. Андрей осторожно распутывал корневища, укладывал на дно канавы и копал дальше.

Темнота пришла быстро. Небо вспыхнуло. Оно показалось совсем незнакомым. Горели даже самые слабые звёзды, которые в другом месте не смели показывать себя.

Крутов копал и копал. Не отдыхая. Только иногда делал несколько тёплых глотков, сохраняя водный баланс в организме. Вдали загорелись огни – это Сашка включил подфарники. Они моргнули три раза. Андрей ответил тремя точками о своём благополучии. Огни придали уверенности, что он не одинок в ночной тишине и поиске тайны. Если его теперешний труд будет напрасным – всё равно результат уже есть.

Андрей копал на ощупь. Каждый выброс лопаты, освещал фонарём, боясь упустить что-нибудь. Гора голого песка высилась со стороны уклона. Только на два штыка лопаты песок был рыхлым, а дальше лежал нетронутым много веков. Стук лопаты о препятствие раздался неожиданно и так громко, что Крутов замер. Хотелось как можно дольше насладиться трепетной дрожью кладоискателя. Зажав во рту фонарик, он начал разгребать песок. Что-то больно царапнуло палец. Песок был плотным, но всё равно поддавался под силой ладоней. Показалась тонкая пластина, выпирающая ребром. Можно было сходить за ножом и облегчить откапывание находки, но он боялся, что предмет пропадёт, исчезнет видение кусочка ржавого металла, затухнет вибрация счастливого прикосновения к многовековой тайне. Уже пальцами он начал подгребать под предмет. Когда продолговатая полоска оголилась до размера ухвата пальцами – он с нетерпением потянул её. Она легко поддалась.

Дальше не верить легенде было бессмысленно.

На ладони лежал… наконечник копья.

Конец первой главы