Особая папка

Сидеть дальше было нельзя. Бережной говорил: кто ждёт за запертой дверью, того и берут. Дверь для того и запирают, чтобы человек сам себя посадил.

У Лучко был второй выход, через чулан и задний двор, к сараям и дальше в овраг, который спускался к реке. Андрей вышел им, обогнул квартал по оврагу, поднялся на соседнюю улицу и встал у табачного ларька, откуда лавку было видно наискосок.

В четыре к парню подошёл другой, постарше, и сел рядом. Первый встал, потянулся и пошёл в сторону центра, не оглядываясь. Смену сдал.

Андрей пошёл за ним.

Вести человека в одиночку его учили в сорок пятом, в Берлине. Бережной говорил: объект ведут ногами, а не глазами. Хороший наружник тот, кого не помнят. Лучко добавлял своё, попроще: на хвосте сидят не как пёс на поводке, а как кот у мышиной норы. То подойди, то отойди, то вовсе усни.

План города Андрей утром выучил по тому, что лежал у Лучко на столе под стеклом, пока тот брился. Улицы, переулки, мост, базар, трамвайная линия. Теперь эта карта лежала у него в голове.

На мосту через Омь он отпустил парня шагов на полтораста. Мост был открытый, как ладонь, и любой, кто пошёл бы следом, торчал бы на нём, как столб. Андрей облокотился на перила у самого начала моста и стал смотреть, как мальчишки внизу таскают пескарей. Стоял, пока кепка парня не сошла с моста на тот берег. Потом пошёл, не торопясь, и на том берегу подобрал его снова, уже на улице Ленина, у аптеки.

У рыночного лотка пожилая женщина продавала редиску пучками и авоськи. Андрей купил и то, и другое, сунул пиджак в авоську, а редиску положил сверху. Пиджак, который мог запомниться, исчез. Остался парень в светлой рубашке с закатанными рукавами, идущий с базара с покупками. Через квартал у пивного ларька сидел на ящике пьяный инвалид в выгоревшей солдатской пилотке. Андрей отдал ему рубль, взял пилотку и надел. Инвалид посмотрел на рубль, на Андрея и ничего не спросил.

Когда парень свернул в переулок, Андрей за ним не пошёл. Бегом к углу бежит тот, кто боится потерять. А за углом объект стоит и прикуривает, и вы встречаетесь глазами, и всё кончено. Переулок, он помнил по карте, выводил на Красный Путь, через два квартала. Андрей прошёл параллельной улицей, быстрым шагом, мимо почты и бани, и вышел к перекрёстку первым. У бочки с квасом стояла очередь. Он встал в неё и купил кружку. Парень вынырнул из переулка, когда Андрей сделал второй глоток. Прошёл мимо очереди в трёх шагах, не повернув головы.

Дальше Андрей шёл впереди него. Не оглядываясь, по отражениям в витринах, по звуку шагов, по тому, как оборачивались ему вслед встречные. У сквера на скамейке сидел старик с удочками, и Андрей присел рядом, спросил, где тут на Иртыше берёт язь. Старик обрадовался и стал объяснять обстоятельно, с руками, про перекаты и про то, что язь в такую жару стоит у дна. Парень прошёл позади скамейки, и Андрей проводил его краем глаза. Поблагодарил старика, снял пилотку, сунул её в авоську, развернул купленную на углу «Омскую правду» и пошёл следом уже простоволосым, читая на ходу.

Три раза за дорогу парень мог бы оглянуться. И трижды увидел бы позади разных людей: парня в пилотке с авоськой, человека в очереди за квасом, читателя с газетой. Ни одного из них он бы не узнал.

Но он ни разу не оглянулся. Ни одного резкого поворота, ни одной проверки у витрины, ни одной остановки без дела. Так ходят люди, которым всё равно, идут за ними или нет.

Или люди, которым велено, чтобы за ними шли.

Базар гудел. Пахло копчёной рыбой, укропом, конским навозом и кислым кумысом, который казахи продавали из бурдюков у ворот. Инвалид без ног, на тележке, играл на гармони «Синий платочек». Женщины в белых платках торговали редиской, огурцами, первыми ягодами. В рыбном ряду на прилавках лежали серебристые муксуны и нельма длиной в руку. Андрей потерял парня в толпе у рыбного ряда и нашёл снова у чайной палатки в дальнем углу.

Парень что-то говорил человеку за столиком. Человек слушал, держа стакан с чаем в левой руке.

На вид ему было лет тридцать пять. Сухой, жилистый, коротко стриженный, с белым шрамом через бровь. Загар, какой бывает не от курорта, а от лесоповала. Он засмеялся чему-то, и во рту у него вспыхнули на солнце железные зубы, весь передний ряд, сверху и снизу. Смеясь, он наклонил голову влево, к плечу.

Андрей остановился.

Так наклонял голову Тимур, когда смеялся над чем-нибудь в телефоне. Сидел на кровати в общежитии, двенадцатый этаж, ноги на батарее, и ржал, заваливая голову к левому плечу. И стакан, и ложку, и ручку Тимур всегда держал левой.

Человек за столиком поднял глаза. Не на парня, не на толпу. Прямо на Андрея, через сорок шагов людей, телег и прилавков, как будто всё это время знал, где он стоит. Улыбнулся железом. Поднёс два пальца к козырьку кепки.

Потом между ними прошла телега с бидонами, а когда она прошла, столик был пуст.

Его не засекли. Так, как он шёл, засечь его было нельзя, и он это знал точно. Его просто ждали здесь, в конце дороги, куда парень с фиксой должен был его привести.

Андрей не стал ждать. Двое в одинаковых кепках уже шли к нему от ворот, неторопливо, с двух сторон, как загоняют лошадь. Он нырнул под прилавок рыбного ряда, выбрался на ту сторону, извинился перед пожилой женщиной с корзиной, на которую чуть не налетел, и вышел через хозяйственные ворота на задворки, к телегам и бочкам. За углом звенел трамвай. Андрей догнал его, вскочил на подножку на ходу, проехал две остановки, спрыгнул у моста и ушёл дворами.

К дому Лучко он вернулся в сумерках, через овраг и чулан, проверившись трижды. Лучко сидел за столом в кителе, не сняв фуражки, и курил. Пепельница была полна.

— Я тебе что сказал? — тихо спросил он.

— Сидеть было нельзя. Тебя с утра пасут. Парень у колонки, с фиксой.

Лучко посмотрел в окно. На лавке у колонки было пусто.

— Видел его? — спросил он, и Андрей понял, что спрашивают не про парня.

— Видел. Он сам мне показался. Хотел, чтобы я его увидел.

Два пальца к козырьку. Так Тимур здоровался по утрам, когда Андрей возвращался с пробежки, а сам Тимур ещё лежал под одеялом. Двенадцатый этаж. Две тысячи двадцать шестой год. Тысячу лет назад.

IV

Омск. 28 июня 1953 года.

Ночью Андрей не спал. Лежал на раскладушке у стены, слушал, как Лучко ворочается за перегородкой и кашляет пробитым лёгким, и прислушивался к собственной голове. Звона не было. Старик был далеко, за две с лишним тысячи километров, и тишина в ушах, которая ещё позавчера была бы обычной, теперь звучала как пустая комната. Где он? Долетел? Жив?

Если с ним что-то случится, ты даже не заметишь.

От этого было не легче, а тяжелее.

Лучко ушёл в шесть, а в одиннадцать вернулся. Снял фуражку, бросил её на стол, налил из чайника холодной заварки и выпил залпом, как воду.

— Два дела, — сказал он. — Первое. Ночью из Москвы прилетел майор. Нашего министерства. Командировочного предписания нет, встречающих нет. В аэропорту дежурный из линейного отдела его приметил, потому что тот сам ему удостоверение в нос сунул и спросил, где тут гостиница. Дежурный мой бывший, он мне утром и позвонил. Мол, странный какой-то, товарищ майор, без бумаг, а держится как хозяин.

— Фамилия?

— Гвоздев. Поселился в Доме колхозника у базара. Под своей фамилией, по своему удостоверению.

Андрею эта фамилия ничего не говорила. Он запомнил её на всякий случай.

— Второе, — сказал Лучко и достал из планшета тонкую папку. — Вчерашний твой знакомый. С зубами.

Он раскрыл папку на столе. Сверху лежала справка об освобождении, копия, с фиолетовым штампом: Сафронов Тимофей Ильич, тысяча девятьсот двадцать шестого года рождения, осуждён в сорок девятом по бытовой статье, за кражу, освобождён по амнистии в апреле пятьдесят третьего из Карлага. Под справкой лежал рапорт участкового, исписанный корявым почерком.

— Сафронов, — сказал Андрей. — Тимофей.

— Тебе что-то говорит?

— Почти.

Сафин Тимур. Сафронов Тимофей. Человек, который придумывал себе фамилию на ходу, где-то в сорок девятом, когда его взяли без документов, и придумал так, чтобы самому не забыть. Как старик придумал себе Матвеева.

Если Тимура взяли в сорок девятом восемнадцатилетним, сейчас ему двадцать два. Вчера на базаре Андрей дал бы ему тридцать пять. Лагерь старит быстрее войны.

— Кличка Фиксатый, — сказал Лучко. — С апреля в городе. Собрал вокруг себя человек двадцать из амнистированных, все с базара. Странный он. Грамотный, говорит гладко, как учитель. В карты не играет, водку не пьёт. А урки его слушаются, как отца родного. Участковый пишет, будто он им судьбу предсказывает. Кому когда сесть, кому когда выйти. И сбывается.

Андрей молчал. Тимур знал, кого и когда освободят, кого возьмут, какие указы выйдут в июле. Для людей, которые всю жизнь гадали, когда придёт конвой, это было вернее любой молитвы.

— Я сегодня к Дому колхозника пару своих поставлю, — сказал Лучко. — Не по службе. По дружбе. Посмотрим, с кем майор водится.

— Я хочу посмотреть сам.

— Нет.

— Лучко.

— Я сказал нет. — Лучко поднял глаза. — Вчера ты уже насмотрелся. Тебе дед что велел? Не умирать. Вот и не умирай, пока я тут.

Он встал, надел фуражку, но у двери задержался.

— И вот что ещё, будущий. Этот майор прилетел официальным рейсом, записался своей фамилией и удостоверением машет направо и налево. — Лучко поправил ремень на неразогнувшемся плече. — Так не прячутся. Так приманивают.

V

В девять вечера телефон молчал.

Андрей сидел у стола и смотрел на чёрный аппарат, как смотрят на мину. Лучко курил у окна, спиной к нему, и делал вид, что смотрит на реку. Ходики на стене стучали громко, по-деревенски. Пять минут десятого. Семь минут.

Если звонка нет, ждать на другой день в тот же час.

В девять минут десятого телефон зазвонил. Длинно, настойчиво, с паузами, как звонит только междугородняя. Андрей снял трубку с первого звонка.

— Омск? — сказала телефонистка. — Москва вызывает. Говорите.

В трубке зашуршало, щёлкнуло, и сквозь шорох пробился голос. Далёкий, сиплый, с задержкой, точно слова шли по проводу пешком.

— Алло. Внучек?

— Деда! — Андрей сам не ожидал, что голос у него сорвётся. — Как доехал?

— Доехал. Ничего. Дед прихворнул малость.

Старик дышал тяжело, часто, будто только что поднялся по лестнице. Или бежал. За его голосом гулко перекатывалось эхо большого зала, кто-то выкрикивал номера кабин.

— Тут сосед объявился, — сказал Андрей. — На базаре видел. Привет тебе передавал.

На том конце стало тихо. Только шорох и чужое далёкое эхо.

— Соседу привет не передавай. И к нему не ходи. — Голос стал твёрже. — Слушай. К вам туда дядя поехал. Тот, который посылки возит. Посылку он, растяпа, дома оставил. Ты уж присмотри, чтоб он там не заблудился.

— Уже приехал. Живёт у базара. Там, где сосед торгует.