Особое присутствие

Дедюлин. Дедюлин «подумает». Человек, который думает, не делает одолжений тому, о ком думает, иначе это будет уже не дума, а решение. А дворцовый комендант, если бы решил, прислал бы на Гороховую одну строку на бланке, и Тюрин кланялся бы этой строке, а не ему, и не шептал бы о понимании.

Лавров о Фролове, может быть, и не знал. Но у Лаврова не было и причины. А у начальника Разведочного отделения не бывает услуги без просьбы, которая придёт следом.

Был ещё Карабанов. Корсаков подержал эту мысль и тоже отложил. Карабанов платил так, чтобы ты знал, кому должен. Тайный подарок без счёта был не в его вкусе. Его вкус был: «Бумаги не тонут, их кладут».

Корсаков отверг всех, как отвергал версии на совещаниях в своём веке, и остался с тем, с чем остаются после отвергнутых версий: с фактом без объяснения.

В его опыте бесплатного не бывало. Бесплатное было тем, за что уже заплатили без тебя. Счёт приходил потом, и всегда на другое имя.

Дверь хлопнула. Илья вошёл с мороза, красный, в инее, сбросил куртку на табурет, потянулся к чайнику и увидел на столе бумагу.

— Это что?

— Ты, – сказал Корсаков. – До четвёртого июля.

Илья взял свидетельство. Прочёл, шевеля губами, спотыкаясь на ятях, как спотыкался полгода.

— Лужскому… мещанину… – Он поднял глаза. – Офигеть! Я теперь легальный?

— До июля.

— Круто. – Илья положил бумагу. Подумал. – Пап, а нам же до июля… – Он не договорил. Посмотрел на отца, потом на тёмное окно, за которым над каретным сараем не было ни одной звезды, и сел наливать чай.

Корсаков промолчал. Он знал, чего Илья не договорил. И знал, что сын не спросил, кто заплатил. Может быть, не пришло в голову. А может быть, пришло, и он решил не спрашивать, как не спрашивал полгода ни о чём, что могло испортить отцу вечер.

Когда Илья ушёл спать, Корсаков открыл ящик стола.

Задачи лежали там, где он их положил двадцать третьего декабря: два листа белой бумаги, какой не делали в этом веке, текстом вниз. Рядом фотография Ракшина с надписью «Беречь» на обороте. Рядом листок из блокнота с почерком генерала. Он положил свидетельство поверх.

И, задвигая ящик, заметил, что это теперь ящик для всего, чего он не понимает.