Под колпаком

Он не знал. Двое вошли в кисель вместе, это было. Прошли бы они вдвоём насквозь, не проверял никто. Пантелей кричал по ночам на Пряжке и рассказать уже ничего не мог, а дверь ответов не давала: она только открывалась или не открывалась.

Вопрос повис между ними, и оба сделали вид, что его не было.

Илья полез во внутренний карман куртки, висевшей на спинке кровати, и достал телефон. Серебристую раскладушку, тонкую, с царапиной наискось по крышке. Открыл. Экран засветился синим, и кнопки под ним загорелись синими квадратиками, и в комнате с белёной печью, с иконой в углу и кошкой на подоконнике это свечение было таким чужим, что Ротмистровна подняла голову и прижала уши.

Корсаков посмотрел на экран через плечо сына. «Нет сети». Заряд: три деления из четырёх. Часы: «Сб 13.05, 16:52». На два часа вперёд против часов Велехова, сверенных по пушке: Москва, летнее время. Суббота. Тринадцатое. Телефон не знал, где оказался, и честно жил по своему веку, а его век шёл там день в день и час в час, рядом, как поезд по соседнему пути.

Илья смотрел на экран дольше, чем нужно, чтобы прочесть «Нет сети». Что там, под часами, на заставке, Корсаков не видел: сын держал телефон к себе. Он не спросил.

Илья нажал красную кнопку и держал, пока экран не мигнул.

— Выключу, – сказал он. – Совсем. Чтоб на маму хватило.

Телефон сыграл короткую прощальную мелодию, три ноты вверх, и погас.

Во флигеле стало тихо. Так тихо бывает только в веке, где ничего не пищит, не мигает и не ждёт ответа.

V

Знаменская улица, флигель – кабинет Велехова. 26 апреля 1906 года, вечер.

К вечеру Илья уснул.

Уснул на походной кровати Николая Велехова, которую Прохор снял с антресолей, поставил у печки и застелил по-флотски, без единой складки, как застилал когда-то для другого. Илья спал на животе, свесив руку до полу, в рубашке с короткими рукавами, и во сне становился таким, каким Корсаков его помнил: маленьким, с приоткрытым ртом, со сжатым кулаком у щеки.

Гришка, вернувшийся из гимназии, сидел на лавке и смотрел на спящего с ревнивым почтением младшего, которому достался старший брат, хотя никто не спросил, нужен ли он ему. Тишка пристроился рядом с букварём и шёпотом спрашивал, как пишется «офигеть» и есть ли там ять.

— Через Гельсингфорс, – шёпотом же ответил Гришка. – Его превосходительство велели говорить «изумиться до крайности».

— Долго, – вздохнул Тишка.

— Зато прилично, – рассудил Гришка и вздохнул тоже.

В седьмом часу пришёл Лузгин.

Он вошёл тихо, как входил всегда, в котелке, с подвязанной рукой, посмотрел на спящего, на кровать, застеленную по-флотски, на чёрные кроссовки, которые Матрёна так и не отмыла до конца, и сел на лавку у двери.

— Отпустили, голубчик, – сказал он вполголоса, доставая кулёк. – Всех шестерых. В десятом часу утра. Новый, который вместо Евгения Платоновича, протокол прочёл, написал «за неимением состава» и подписал. Бродяжничество, говорит, это когда без паспорта. А у них паспорта были. Хорошие. – Он расколол семечку. – Все шесть выданы в один день, в одном участке. Я поглядел.

— Щеглов?

— Уехал. С утренним на Москву, оттуда на Тифлис. – Лузгин полез за пазуху и достал сложенный листок. – Мне на вокзале сунул. Для вас.

Записка была написана карандашом, наспех, на обороте вокзального бланка.

Г-ну Корсакову. Уѣзжаю. Шестерыхъ отпустятъ – это уже не мой составъ. Синяя папка остается въ отдѣленіи: увезти не имѣю права, сжечь не имѣю совѣсти. Кому она достанется – знаете сами. Не сутультесь. Е. Щ.

Корсаков прочёл дважды. Сложил.

Синяя папка. Подписка «Высокий», «жалованье не назначать», его собственная подпись без твёрдого знака. Полгода Щеглов держал эту папку, как держал вчера под аркой револьвер: дулом вниз. Теперь она будет лежать в чужом шкафу и ждать чужой руки. Чьей, ротмистр не написал, потому что писать не требовалось.

Лузгин смотрел на спящего Илью.

— Похож, – негромко заметил он. – Спит, как вы. Кулак у щеки. Мой старший так спал. Пока в солдаты не ушёл. Потом перестал.

Он не объяснил, почему перестал, а Корсаков не спросил.

Дверь флигеля приоткрылась. В щели появился Прохор.

— Его превосходительство просят, – доложил он. – В кабинет.

* * *

Велехов стоял у карты Европейской России, ещё в вицмундире, в котором ездил в Сенат, и смотрел на неё так, будто карта висела криво, хотя она висела ровно.

— Государь подписал, – сказал он, не оборачиваясь. – Министр внутренних дел – Столыпин. Пётр Аркадьевич, саратовский губернатор. В газетах будет завтра, а в Сенате уже знают: в Сенат новости приходят раньше газет и уходят позже.

Корсаков стоял у двери.

Он знал эту фамилию с той ночи в поезде из Белоострова, когда листал тетрадь в сафьяне и дошёл до строки о новом министре. Знал её с училища, с учебника, с экзамена, где надо было назвать годы и реформы. Но знать и слышать оказалось не одно и то же. Сегодня утром, пока Илья спал поперёк его кровати, а Прохор чистил ваксой кроссовки, человек сорока четырёх лет получил министерский портфель и, вероятно, ещё не успел устать от поздравлений. А под аркой Новой Голландии, в синем свете поднимающейся воды, мягкий профессорский голос сказал прошлой ночью: «Сегодня утром назначат министра. Запомните, полковник. Киев. Театр. Через пять лет».

Он запомнил.

— Вы знали, – сказал Велехов. Не спросил.

— Знал.

— И что вы знаете о нём ещё?

Корсаков помедлил.

— Я знаю, чем у него всё закончится, ваше превосходительство. Это не то же самое, что знать человека.

Велехов повернулся. Посмотрел на него поверх пенсне долго, тем взглядом, каким в Сенате смотрел на бумагу, прежде чем решить, подписывать её или нет.

— Хорошо. – Велехов кивнул. – Значит, будем узнавать.

Он подошёл к столу. На столе, на краю, под прямым углом к нему, лежал плотный конверт с гербом и золотым обрезом.

— Завтра в Зимнем государь принимает Государственный совет и Думу. Сенаторов приглашают. – Велехов надел пенсне. – Вы едете со мной.