Бессмертная партия

На верхней площадке лестницы, словно по волшебству, возникла Фиби Локвуд. Она замерла на последней ступени. Вся её фигура, строгая и величественная в платье цвета морской волны, казалась высеченной из глыбы льда, нетронутой и недосягаемой для человеческих эмоций. Светлые, почти бесцветные глаза, холодные, как сталь, медленно, с ледяной неспешностью, скользнули по лицу мужа. Затем взгляд, не меняя выражения, перешёл к Элеоноре. Пронзительный изумрудный взгляд всё ещё был прикован к Арчеру. И, наконец, остановился на Джулиане, чья напряжённая поза, с рукой, лежащей на кармане сюртука, излучала сдержанную профессиональную настороженность. На лице Фиби не дрогнул ни один мускул. Она не спешила на помощь мужу, не пыталась сгладить неловкость, не бросила ему спасательного круга слов. Она просто стояла, наблюдая, оценивая, — безмолвный судья, ожидающий приговора.

— Твой портсигар, Арчер, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, лишённым даже тени беспокойства, — лежит на бюро в кабинете. Там, где ты оставляешь его каждый вечер.

Затем её взгляд снова вернулся к Элеоноре — теперь уже открыто оценивающий: насколько глубоко лондонская гостья потрясена происходящим в их неспокойных водах. Тишина в холле сгустилась ещё больше, пронизанная не только тревогой, но и явной, невысказанной напряжённостью между хозяевами дома. Фиби начала спускаться по лестнице с медлительностью ледяной сосульки, скользящей по скале: каждый шаг отмерен, осанка безупречна, подбородок чуть приподнят. Лицо, лишённое румянца, казалось каменным и холодным.

— Ужасная история с Ирис, — произнесла она тем же бесцветным тоном, словно констатировала поломку кареты. — Надеюсь, констебль быстро внесёт ясность. Деревня, кажется, взбудоражена до неприличия. — Подойдя к мужу, который всё ещё походил на загнанного зверя, она протянула к нему руку с тонкими, почти прозрачными пальцами и поправила воображаемую складку на отвороте его твидового пиджака. Жест был быстрым, точным, лишённым теплоты, словно у собственника, поправляющего пошатнувшийся экспонат: «Ты мой. Держись».

— Мистер Локвуд, — внезапно обратилась Элеонора, её голос, до этого тихий и ровный, зазвучал с новой, стальной ноткой, не терпящей возражений, — насчёт мисс Делан… Меня крайне беспокоит, что после произошедшего они с дочерью остались без защиты. — Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние, и её изумрудные глаза впились прямо в глаза Арчера. — Учитывая серьёзность случившегося, возможно, разумнее всего будет поселить их здесь, в «Олдридж—Мэнор», на время, пока констебль не завершит расследование. Я, разумеется, с удовольствием покрою все расходы.

Она перевела взгляд на Фиби. Их глаза встретились, словно два лезвия — стрела, выпущенная «Мраморной Сиреной», достигла цели, встретив ледяную стену взгляда соперницы.

— Здесь, под вашей крышей, мисс Делан и её дочь будут в безопасности. Мы сможем присматривать за ними, пока констебль не прибудет и не выяснит все обстоятельства. — Голос её звучал ровно, но в нём слышалась не просьба, а скорее предложение, от которого трудно отказаться, — удар, разрывающий тишину, приглашение к танцу, который мог закончиться для кого—то из них финальным падением.

Арчер Локвуд заметно наклонил голову: — Прекрасная идея. Как я сам не додумался! Конечно, графиня. Я прослежу, чтобы мисс Делан ни в чём не нуждалась. Я сейчас же приведу её! Фиби, дорогая, ты позаботишься о комнате? — Получив от жены сдержанный кивок, он бросился к коридору, ведущему к оранжерее, его твидовый пиджак мелькнул и скрылся в полумраке.

Фиби Локвуд осталась стоять в холле — одинокая, невероятно жёсткая фигура посреди тревожной тишины. Она смотрела на Элеонору, и в её холодных глазах читался немой вызов. Девушка уловила мельчайшее напряжение в уголках её губ — признак явного раздражения. Выстрел прозвучал, камень блеснул, и тень накрыла уютный «Олдридж—Мэнор».

***

Миссис Локвуд пошла готовить комнату для новой гостьи, и вскоре её шаги затихли где—то в глубине коридора, оставив после себя лишь легкий шлейф духов и недосказанность. Джулиан, проводив взглядом удаляющуюся фигуру хозяйки «Олдридж Мэнор», предложил Элеоноре руку. Они двинулись по широкой, устланной ковром лестнице вверх, к комнатам гостей. Ступени мелодично поскрипывали под ногами, а стены старинного особняка словно впитывали в себя их шепот, чтобы потом хранить его в своей каменной памяти. Вокруг царила та особенная тишина, которая бывает только в старых домах, наполненных запахами дерева и времени.

— Вы ведь не просто так подбросили мистеру Локвуду идею о переселении Ирис? — спросил Джулиан, понизив голос, когда они остановились у окна на лестничной площадке. Сквозь запотевшее стекло врывался холодный свет сумерек, выхватывая из полумрака её бледный профиль.

Элеонора медленно повернулась к нему. На губах заиграла та самая едва уловимая полуулыбка, которая появлялась лишь тогда, когда кто—то понимал её замысел. Однако отступать ещё рано. Лунный свет скользил по линии её скул, делая их ещё более острыми, а изумрудные глаза почти прозрачными.

— Что же… раз вы раскрыли моё коварство, то, может быть, предположите, для чего? — Графиня чуть склонила голову набок, позволяя ему заглянуть в глубину своей игры.

— Предположу, — Джулиан нахмурился. Взгляд сыщика стал острым, профессионально—цепким. — Вы подозреваете Локвуда и хотите проверить его. Возможно, считаете, что он замешан в этом покушении или, по крайней мере, что—то знает. Поместив Ирис под его крышу, вы спровоцируете его на неосторожный шаг. —

Элеонора покачала головой, и в этом движении была та самая мягкая укоризна, которую он научился распознавать.

— Неплохой вариант, но нет. — Она помолчала, собираясь с мыслями, а затем её голос стал тише, серьёзнее. — Судя по реакции мисс Делан, я склоняюсь к иному выводу. Человек, который стрелял в неё сегодня, не остановится. Он пытался убить её. И попытка провалилась. Такой тип не успокоится, пока не доведёт дело до конца. В деревне слишком много лишних глаз, соседи, любопытные актёры из труппы, которые постоянно рядом. Здесь же, в «Олдридж Мэнор», мы сможем контролировать каждый шаг, каждый вход и выход. Ирис будет под защитой — настоящей защитой, а не иллюзией безопасности.

Джулиан на мгновение замер, переваривая услышанное. Его серо—голубые глаза расширились, а затем в них вспыхнуло понимание, смешанное с неприятным холодком.

— Графиня… — начал он медленно, словно пробуя слова на вкус, — Только не говорите, что вы намеренно превратили мисс Делан в приманку. Что вы специально подстроили это переселение, чтобы… —

— Именно так, дорогой друг, — перебила она. В голосе её не было и капли сомнения, только стальная уверенность. — Если мы оставим её в деревне, преступник будет скрываться в тени, нанося удары исподтишка. Но если мы поместим её сюда, в центр событий, под наше постоянное наблюдение, то рано или поздно он будет вынужден действовать. И когда он сделает свой ход, мы будем готовы. —

— Но это же невероятно опасно! — Воскликнул Джулиан, шагнув ближе к ней, так что между ними осталось лишь несколько дюймов. В его голосе слышалась искренняя тревога. — Вы играете с жизнью этой женщины, графиня. И с жизнью её дочери. Если что—то пойдёт не по плану… —

— Опасно, — подтвердила Элеонора, встречая его взгляд с той же непоколебимой твёрдостью. Её рука на мгновение коснулась его запястья — короткое, почти незаметное прикосновение, которое, однако, заставило его замереть. — Но это единственный способ взять стрелка прямо на месте преступления. Или вы предпочитаете ждать, пока он нанесёт следующий удар, когда мы будем меньше всего этого ожидать? Когда жертвой окажется кто—то другой? —

В её голосе не было упрёка, только холодная логика, от которой у Джулиана по спине пробежал мороз. Он понял, что она права — как бы ни было тяжело это признать.

— Вы действительно не боитесь? — Спросил он тихо, глядя в её глаза. В этом вопросе было не только профессиональное любопытство, но и личное беспокойство.

— Боюсь, — ответила Элеонора, и в этом признании не было слабости. — Боюсь, что не смогу защитить их. Но этот страх — именно то, что заставляет меня действовать. И я не позволю ему парализовать меня. Я сделаю всё, чтобы остановить этого человека, даже если для этого мне придётся превратить жертву в приманку. —

Джулиан смотрел на неё, и в его груди разливалось странное тепло, смешанное с уважением. Эта женщина, которая казалась высеченной из льда, вновь доказывала, что под её броней бьётся сердце, готовое на всё ради тех, кто находится под её защитой.

— Хорошо, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Но тогда позвольте мне быть рядом. Если эта игра идёт на таких высоких ставках, я должен быть уверен, что смогу защитить вас. —

Элеонора слегка кивнула, принимая его предложение, и в этом жесте было что—то большее, чем просто согласие на сотрудничество. Они стояли у окна, глядя на заснеженный сад, и в тишине, повисшей между ними, чувствовалось зарождающееся понимание — не просто партнёров по расследованию, но чего—то более глубокого. Чего—то, что в этом опасном мире становилось их якорем.

— Тогда решено, — тихо произнесла она, отворачиваясь к лестнице. — Идёмте, мне нужно обсудить с вами ещё несколько деталей нашего плана. —

Джулиан молча последовал за ней, чувствуя, как в груди разливается странное спокойствие, смешанное с тревогой. Кажется, игра начиналась, и ставки в ней были выше, чем он мог себе представить.

Графство Камберленд. Гостиница «Олдридж Мэнор». 19 января 1852год.

Прошло три дня с того злополучного вечера, когда дробь выстрела расколола тишину деревенского праздника. За это время «Олдридж Мэнор» успел преобразиться — не внешне, а внутренне, став для Элеоноры и Ирис местом странного, почти хрупкого перемирия с реальностью. Графиня, обычно замкнутая в ледяном величии своей скорби, проводила с танцовщицей и её маленькой дочерью всё свободное время. Девушки на удивление быстро нашли общий язык.

Ирис, чья душа была изранена годами молчания и страха, ощутила в холодной аристократке не судью, а союзницу. Элеонора же, в свою очередь, находила в обществе этой простой, но сильной женщины нечто такое, чего ей так не хватало в мрачных залах «Черной Магнолии» — живую, настоящую теплоту, не отягощённую титулами и расчётами.

Однако за беззаботными прогулками по заснеженным аллеям и тихими беседами у камина скрывалось напряжение, которое с каждым днём становилось всё более ощутимым, как тугая струна перед разрывом. «Олдридж Мэнор» больше не был убежищем. Он стал ареной.

Каждое утро, выходя из своей комнаты, Элеонора и Джулиан чувствовали, как невидимый противник наблюдает за ними из тени, выжидая момента для нового удара. Они готовились, прокручивая в умах возможные сценарии, обсуждая пути отхода и сигналы тревоги. Но никто не мог предугадать, когда и откуда придёт беда.

Это утро выдалось ясным, почти обманчиво безмятежным. Снег, выпавший за ночь, лежал нетронутым, искрясь на солнце, словно миллионы крошечных алмазов. Воздух был колючим, чистым, с лёгким привкусом хвои из леса, что темнел на горизонте. Ирис, укутанная в тёплую шаль, отправилась в деревню вместе с Джулианом.

Сыщик надеялся разговорить местных жителей, вытянуть из них крупицы информации о таинственном стрелке. Танцовщице же предстояло несколько часов изнурительных репетиций в местном театральном сарае. Элеонора осталась с Алисой.

Девочка, несмотря на пережитую травму, была невероятно жизнерадостной. Её звонкий смех разносился по заснеженному саду, когда они решили поиграть в снежки. Элеонора, обычно такая сдержанная и царственная, впервые за долгое время позволила себе забыть о графском титуле, о трауре, об обязанностях. Она смеялась, уворачиваясь от летящих снежных комочков, и сама лепила их с неуклюжей, но искренней радостью. Алиса визжала от восторга, её щёки раскраснелись, а глаза горели азартом. В какой—то момент они, обессиленные и счастливые, рухнули прямо в снег, глядя в высокое голубое небо, где медленно плыли редкие облака.

— Алиса, — начала Элеонора, переводя дыхание и поворачивая голову к девочке, — прости за вопрос… Ты правда ничего не помнишь о том вечере, когда на тебя напали? О том, что случилось с тобой? —

Алиса задумалась, нахмурив свой маленький лобик. Её взгляд стал отсутствующим, будто она пыталась разглядеть что—то в туманной глубине своей памяти.

— Нет, не помню… — сказала она с детской искренностью. — Там было темно и страшно. А потом я проснулась уже у вас на руках. Помню только, как что—то красное мерцало в темноте… как огонёк. И всё. —

Эти простые слова упали в сознание Элеоноры, как камень в спокойную воду, расходясь кругами ледяного понимания. «Красное мерцало в темноте…»— мысль метнулась, как испуганная птица. Графиня замерла, и перед её внутренним взором всплыл образ, чёткий и неумолимый: массивный гранатовый перстень на пальце Фиби Локвуд, тот самый, что кроваво вспыхивал при каждом движении хозяйки отеля. «Неужели… неужели в Ирис стреляла сама Фиби?!»— эта догадка ударила с такой силой, что Элеонора на мгновение перестала дышать. Все нити, все сомнения, все странные совпадения вдруг складывались в единую, зловещую картину.

И в тот же миг, словно сама судьба подтверждала её подозрения, совсем рядом, у самой опушки леса, грянул выстрел. Сухой, резкий, пронзительный звук расколол зимнюю тишину, как нож, вонзившийся в шёлк. Алиса взвизгнула, инстинктивно прижавшись к Элеоноре. Пуля, выпущенная неизвестно откуда, с глухим чвяквонзилась в сугроб, в каких—то пяти шагах от них, взметнув облачко снежной пыли. Элеонора действовала мгновенно — её тело, закалённое опасностями, сработало быстрее разума. Она рванулась вперёд, схватив девочку за руку, и, пригибаясь, побежала к гостинице. Снег хрустел под ногами, сердце колотилось где—то в горле, а в ушах всё ещё звенел выстрел. Вторая пуля просвистела совсем рядом, едва не задев край её длинной юбки, и вонзилась в деревянный столб у крыльца.

Элеонора, не сбавляя скорости, влетела на крыльцо, прикрывая Алису своим телом. В этот момент из распахнувшихся дверей гостиницы на ступени выскочил Арчер Локвуд. Его лицо было бледным, как простыня, глаза расширены от ужаса. Он не спрашивал, что случилось — он видел всё: испуганную девочку, запыхавшуюся графиню, вторую пулю, торчащую из дерева. Выстрелы мгновенно прекратились, как будто стрелок, увидев свидетеля, предпочёл скрыться.

— Графиня! Вы не пострадали?! — выдохнул он, хватая её за локоть и втягивая в тёплый полумрак холла.

— Нет… Всё в порядке, — ответила Элеонора, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения и холодной ярости. Она прижала к себе всхлипывающую Алису, которая вцепилась в юбку маленькими, дрожащими пальцами.

Когда Арчер увел Алису. Элеонора вышла на пороге, пытаясь рассмотреть, откуда стреляли. Лес — чёрный, молчаливый, настороженный — казался идеальным укрытием. Никаких следов, никакого движения. Только тишина, нарушаемая лишь быстрым биением её собственного сердца.

— Кто бы это ни был, — прошептала Элеонора, не сводя взгляда с деревьев, — он сделал свою ошибку. Теперь я знаю, куда смотреть —

***

Пока Элеонора оставалась в отеле, прикрывая собой перепуганную Алису и пытаясь разглядеть в чёрной чаще тень стрелка, Джулиан Элмвуд методично обходил дома и лавки Литтл—Олдридж. В сложившейся ситуации его главным оружием стало не острое лезвие отмычек и не холодный расчёт детектива, а обаяние — лёгкое, ненавязчивое, почти небрежное, но от того не менее эффективное. Он умел слушать, умел смотреть в глаза так, что собеседник чувствовал себя единственным человеком в мире, умел задавать вопросы, в которых не было и тени допроса. Эта маска непринуждённого джентльмена, слегка взлохмаченного и уставшего от городской суеты, открывала перед ним двери, которые полицейским пришлось бы выбивать с боем.

Цель его обаяния нашлась в небольшой пекарне на углу главной улицы, где пахло дрожжами, корицей и свежим хлебом — тем самым домашним, уютным запахом, который, казалось, проникал в самую душу. За прилавком суетилась Бетти — молодая, румяная девушка с добрыми, чуть испуганными глазами, которые, впрочем, быстро загорались любопытством при виде нового лица. Она часто доставляла свежую выпечку в «Олдридж Мэнор» и знала о его постояльцах больше, чем сама хозяйка. Пара тёплых слов, искренне обеспокоенный вид и блестящая гинея, которую Джулиан, словно невзначай, покатал в пальцах, а затем небрежно положил на прилавок — и Бетти растаяла, как масло на горячем хлебе. Она оглянулась на шорох фартука другого пекаря, а затем, прижавшись спиной к прохладному дверному косяку, понизила голос до доверительного шепота, в котором слышалась и гордость за обладание тайной, и страх перед её тяжестью.

— Между нами говоря, — прошептала она с блеском в глазах, который бывает только у тех, кто решается поделиться самым сокровенным, — удивляюсь, как Фиби вообще сдерживается. Вся деревня на ушах стояла, когда они с Арчером поругались. —

Джулиан наклонился чуть ближе, давая ей понять, что он — надёжный хранитель секретов. Его серо—голубые глаза, такие проницательные, сейчас светились искренним участием.

— Поругались? — Мягкий вопрос, будто речь шла о чём—то пустяковом, но в глубине души профессиональное чутьё уже насторожилось. — Из—за чего же? —

Бетти, словно под гипнозом, продолжила: — Да из—за плясуньи этой. Из—за Ирис… На прошлой неделе, аккурат перед тем вечером, и было. — Бетти снова нервно оглянулась на шорох за спиной, но в пекарне было тихо. — Вся деревня только о том и шепталась, что Локвуд опять за старое взялся. —

— За старое? — Джулиан с лёгкой улыбкой покачал головой, изображая непонимание. — Я слышал, что мисс Делан и мистер Локвуд лишь друзья детства. Разве это не так? —

— Так—то оно так, — согласилась Бетти, но в её голосе послышалась особая интонация, когда человек знает больше, чем говорит. — Они и правда с пелёнок вместе, как брат с сестрой. Да только каждый в деревне знал, что Арчер хотел сделать ей предложение. Он любил её, понимаете? До беспамятства любил, и все это видели. Глаза у него горели, как у пса на кость. Простите за грубость, сэр, но правда она такая. —

— И что же помешало? — Джулиан чуть приподнял бровь, с профессиональным интересом впитывая каждое слово.

— Никто не знает, — Бетти пожала плечами, и в этом жесте было столько деревенской мудрости, сколько не встретишь в самых умных книгах. — Ирис уехала в город, учиться танцевать. А Арчер… он тогда сильно пил, неделю, а потом вдруг женился на Фиби. У них, говорят, была договорённость с детства, но никто не знает наверняка. И жили они тихо—мирно, пока наша артистка не вернулась. —

— Да, тот вечер всех напугал, — заметил Джулиан, имея в виду покушение на площади.

— Ох, не про стрельбу я, — перебила его Бетти, замахав руками. — Не про стрельбу. А про ссору ту, что перед ней была. Фиби у нас обычно сдержанная, тихая, как мышь. Никто и не знал, что в ней столько злобы. А как про прошлое Арчера и Ирис услыхала… Она как с ума сошла! — Бетти содрогнулась, и в её глазах мелькнул настоящий страх. — Говорят, что это Арчер девочку Ирис заделал. Похожа она на него, как две капли воды, только волосы светлые, как у матери. Вот с тех пор Фиби и смотрит на Ирис волком. Как лед стала, аж холодом от неё веет. —

Эти слова повисли в воздухе пекарни, тяжёлые, как камень. Джулиан на мгновение задумался, и перед его мысленным взором пронеслись все отрывки этого пазла: ревность Фиби, её ледяное спокойствие, выстрел, едва не оборвавший жизнь Ирис на площади, и вот — новая, жуткая деталь. Алиса может быть дочерью Арчера. Если так, то мотив Фиби — не просто ревность. Это страх потерять мужа, статус, свою жизнь. Это ненависть, способная на убийство.

Джулиан мягко улыбнулся Бетти, и в этой улыбке было столько тепла, что девушка даже покраснела. Он взял руку пекарши, вложил в ладонь гинею, которая до этого лежала на прилавке, и сжал её пальцы поверх монеты.

— Ты — само очарование, Бетти, — сказал он тихо. В его голосе слышалась искренняя благодарность. — Спасибо тебе за доверие. И ни слова больше. Никому. Даже если кто—то будет очень настойчиво спрашивать. Обещаешь? —

Бетти закивала, прижимая монету к груди, словно талисман. В её глазах светились одновременно страх и гордость от причастности к чему—то важному.

Джулиан вышел из пекарни в холодный, колючий воздух, и его мысли, словно шестерёнки сложного механизма, закрутились с бешеной скоростью. «Если Фиби подозревает мужа в измене, если она уверена, что Алиса — его дочь, то у неё не просто мотив, у неё — кровавый ультиматум. Она уже стреляла один раз. И она не остановится, пока не уничтожит то, что считает угрозой своему счастью». Он почти бегом направился к отелю, чувствуя, как время сжимается, как каждая секунда промедления может стоить Ирис жизни. Едва дождавшись, когда танцовщица закончит репетицию, он схватил её за руку и, не тратя слов на объяснения, потащил обратно в «Олдридж Мэнор», к Элеоноре и Алисе. В груди горело холодное, яростное пламя. Он нашёл мотив. Теперь оставалось лишь поймать убийцу с поличным.

***

Когда Ирис и Джулиан возвращались в «Олдридж Мэнор», небо, ещё час назад такое ясное и безмятежное, вдруг сжалось в свинцовый кулак. Снег пошёл стеной — не крупными, пушистыми хлопьями, а мелкими, колючими иглами, которые ветер, сорвавшийся с горных вершин, гнал в лицо с такой яростью, будто сама природа решила напомнить людям, насколько они ничтожны перед её мощью. Метель налетела стремительно, накрыв мир белой, непроницаемой пеленой. Дорогу замело за считанные минуты, а мир сузился до нескольких шагов вперёд, где лишь смутно угадывались очертания деревьев и далёких крыш. Они едва успели добраться до гостиницы — Джулиан, прикрывая Ирис своим плечом от ледяного ветра, чувствовал, как пальцы немеют от холода, как снег набивается в сапоги и тает, превращаясь в ледяную воду. Когда они, наконец, перешагнули порог, ворвавшись в тёплый полумрак холла с громким стуком двери, метель за их спинами разбушевалась в полную силу, завывая в трубах и хлестая стёкла, словно осаждая крепость.

Услышав о стрельбе — о том, что в Элеонору и Алису стреляли на садовой дорожке, — Джулиан и Ирис, не снимая одежды, бросились наверх. Их ноги гулко топали по лестнице, дыхание сбивалось от волнения. Они нашли Элеонору в холле второго этажа, у высокого стрельчатого окна, за которым бушевала снежная стихия. Она стояла неподвижно, как мраморное изваяние, её силуэт чётко вырисовывался на фоне серого, беснующегося неба. Изумрудные глаза были устремлены вдаль, словно она пыталась разглядеть сквозь метель того, кто посмел нацелиться на неё. В позе чувствовалась не просто усталость — глубокая, почти хищная сосредоточенность, как у охотника, затаившегося в засаде.

Джулиан подошёл чуть ближе, стараясь ступать как можно тише, чтобы не нарушить ту звенящую тишину, что воцарилась вокруг. Ему казалось, что он боится спугнуть эту хрупкую гармонию, в которой она пребывала. Но Элеонора, ощутив его присутствие за спиной, мгновенно повернулась. Во взгляде девушки мелькнула тень облегчения — едва уловимая, почти невесомая, но Джулиан, научившийся читать её, как открытую книгу, заметил это.

— Мисс Делан, — произнесла графиня, и голос её, лишённый привычной ледяной остроты, был ровен, но мягок. — С Алисой всё в порядке. Она спит. Вы можете забрать её, как согреетесь и отдохнёте. —

Ирис выдохнула — долго и судорожно, будто в этом смешались облегчение и всё ещё не отпускающий страх. Она благодарно кивнула. Бросив короткий, полный тревоги взгляд на Джулиана, артистка, не сказав ни слова, быстро скользнула вниз по лестнице. Как только шаги затихли, Элеонора перевела взгляд на Джулиана. В изумрудных глазах мелькнула нежность, почти сразу же сменившаяся холодным упрёком.

— Мистер Элмвуд, — начала она, заставляя мужчину чувствовать себя нашкодившим мальчишкой, — как можно столь халатно относиться к собственному здоровью? Вы промокли до нитки, дрожите, как осиновый лист, и, кажется, даже не замечаете этого. Вам нужно согреться и просохнуть. Сейчас же. —

Она не ждала возражений. Не обращая внимания на его запоздалый протест, графиня решительно взяла его за руку — ледяную, дрожащую — и завела в свою комнату. Внутри царил полумрак, разбавленный лишь мягким золотистым светом от камина, где весело потрескивали и шипели дрова, разгоняя холод. Воздух был напоён запахом сушёной лаванды и старого дерева, уютным теплом, которое так резко контрастировало с ледяной бурей за окном. На софе, укрытая толстым шерстяным пледом, спала Алиса. Щёки девочки были румяными, во сне она улыбалась чему—то своему, и к ней, свернувшись калачиком и довольно похрапывая, прижимался белый кролик Снежок — живой комочек, уютно вжавшийся в бок хозяйки. Картина была настолько мирной, что на мгновение Джулиану показалось, будто всё это — лишь дурной сон, а они просто отдыхают в тихом горном убежище.