- -
- 100%
- +
Шуля потянулась, коснувшись губами моей щеки, и я почувствовал, как ее пальцы переплелись с моими так же крепко, как тогда, у дверей номера…
Раздался телефонный звонок. Шуля подошла и подняла трубку…, и я тогда первый раз услышал, как бегло она разговаривает на итальянском языке.
— Сашуль, мне надо отлучиться до вечера по работе, — сказала она, подойдя к зеркалу в прихожей, и стала поправлять волосы, возвращая себе тот безупречный вид, с которым она вошла вчера в этот номер.
Я стоял рядом, чувствуя, как реальность неумолимо заявляет свои права: пора было возвращаться в свой номер, этажами ниже, в привычную тесноту, где не было панорамных окон и запаха лилий.
— Ну я тогда пойду к себе, — негромко сказал я, коснувшись плеча Шули.
Шуля, услышав меня, замерла, глядя на мое отражение в зеркале. В ее глазах промелькнула искра, которую я уже научился узнавать: смесь вызова и нежности. Она медленно открыла сумочку, достала ключ от номера и, обернувшись, протянула его мне.
— Зачем тебе возвращаться в свой номер, здесь же столько свободного места, — улыбнувшись, сказала Шуля,
— Спустись, забери свои вещи и переезжай ко мне… Я хочу теперь каждое утро просыпаться с тобой и завтракать в постели.
Я взял ключ от номера. Он был теплый от ее ладони.
— Ты уверена? — спросил я, чувствуя, как внутри всё перевернулось от этого внезапного предложения.
— Сашуль, конечно, я уверена, — она повернулась и коротко, почти по-деловому поцеловала меня в уголок губ. — Хочу, чтобы ты вечером ждал меня здесь. Не хочу скучать в одиночестве на этой огромной кровати.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда выйдем вместе. Я тебя провожу.
— Я быстро в душ и собираться, — сказала Шуля и скрылась в ванной комнате…
Через минут пятнадцать она уже стояла в коридоре, поправляя ремешок сумочки. Шуля выглядела безупречно, как и всегда, но в ее глазах затаилась та маленькая искорка, которую теперь знал только я. Замок двери номера защелкнулся. Мы прошли по длинному коридору и вошли в лифт, и когда зеркальные двери сомкнулись, я увидел в отражении не просто мужчину и женщину, а людей, которые нашли свой дом друг в друге. Внизу был шумный город, но внутри нас теперь всегда жила та звенящая тишина люксового номера, где всё только началось.
Когда мы вышли из отеля, недалеко от входа я заметил небольшой цветочный киоск, который раньше почему-то не замечал. Не сговариваясь, мы остановились. Я купил одну единственную белую розу, еще покрытую утренней росой, так похожую на те капли воды, что сверкали на коже Шули в душевой. Шуля приняла цветок и сказала:
— Прости, Сашуля, но не так, — сказала она, вернула цветок продавцу и попросила красную астру. Прижала ее к лицу и на мгновение закрыла глаза.
— Это мои любимые, — сказала Шуля, прочитав немой вопрос у меня в глазах.
— Буду знать теперь, — с этими словами я прижал ее к себе, коснулся губами ее щеки и промолвил, не отпуская:
— Возвращайся скорее, я буду ждать…
Наступил вечер… Шуля вернулась… Мы поужинали, заказав еду в номер. Этот вечер поначалу не был похож на предыдущий. В нем не было бури, только тихая, глубокая радость от того, что мы теперь это одно целое в этом огромном, холодном мире за окном. Я чувствовал, как тает последняя дистанция между нами. Шуля была удивительно ласковой. Я увидел в ней женщину, которая просто наслаждается присутствием близкого человека.
Еще до ее прихода, ожидая в номере, я коротал время за чтением. У меня была одна давняя привычка: в любые поездки и командировки я неизменно возил с собой небольшой, изрядно затертый томик стихов Джозефа Редьярда Киплинга в переводе Константина Симонова. Поэзия этого сурового английского романтика всегда действовала на меня магически. Она необъяснимым образом успокаивала, умиротворяла и приводила в порядок мысли. Когда Шуля вошла, я просто отложил книгу, оставив ее лежать на небольшом журнальном столике у дивана…
Мы сидели рядом, расслабленные после ужина, когда ее взгляд вдруг скользнул по столику и остановился на обложке.
— Сашуль, а что это за книга? — спросила она, слегка подавшись вперед.
Шуля взяла мой затертый томик в руки и посмотрела на автора. В ее глазах промелькнуло самое искреннее, неподдельное удивление.
— Киплинг? — она резко подняла на меня глаза, ее лицо озарилось теплой и почти восторженной улыбкой.
— Ты читаешь Киплинга?
— Да, — немного смущенно, но с гордостью ответил я.
— Постоянно вожу его с собой. Его стихи меня удивительно успокаивают. Особенно в переводе Симонова, они очень сильные…
Шуля бережно, с каким-то особым трепетом провела тонкими пальцами по обложке, словно встретила старого друга.
— Невероятно… — тихо произнесла она, глядя на меня с нарастающим восхищением.
— Я тоже его просто обожаю. Но я всегда читала его только в оригинале на английском языке. Его истинный ритм, его слог — это подлинная магия.
Я смотрел на нее и улыбался. Впрочем, чему я удивлялся? Моя Шуля, как выяснилось, была настоящим полиглотом, человеком, которому иностранные языки давались с какой-то невероятной, пугающей легкостью. Она могла свободно, без малейшего акцента и напряжения общаться на английском, русском, грузинском, итальянском и латышском. Благодаря своей профессии и постоянному общению с зарубежными коллегами она вполне уверенно понимала норвежский, финский и литовский. Ее мозг был блестящим, острым инструментом. Но то, что среди всего мирового литературного наследия мы оба находили отдушину и утешение в строках именно этого поэта, показалось мне настоящим чудом.
Это было еще одно, уже какое по счету, поразительное совпадение между нами. Еще одна невидимая, но прочная нить, связывающая наши души…
Шуля аккуратно положила книгу обратно на столик. После этого маленького открытия ее красивые ноги уютно устроились на моих коленях, а голова покоилась на плече. Она прикрыла глаза, полностью расслабившись в моих объятиях.
— Сашуля, — вдруг очень мягко, почти шепотом попросила она.
— Почитай мне… Пожалуйста… Почитай своего Киплинга. Я так хочу послушать, как он звучит на русском, как он звучит для тебя.
Я осторожно, стараясь не потревожить ее, дотянулся до столика и снова взял в руки томик. Мы не зажигали ламп. Большие окна впускали в комнату синеву сумерек, и этого приглушенного света от ночного неба и городских огней вполне хватало, чтобы различать знакомые строки. Я открыл книгу наугад и начал читать.
Я не выбирал стихи специально, просто позволил словам литься самим по себе. Мой голос, поначалу тихий и немного неуверенный, постепенно обрел глубину, подхватывая тот самый суровый, чеканный мужской ритм, который так гениально передал Симонов…
Шуля слушала меня, затаив дыхание. Она не шевелилась, словно боялась спугнуть это хрупкое волшебство, растворенное в сумерках. Я физически ощущал, как она впитывает в себя каждую фразу, каждый звук моего голоса. Ее тело, уютно устроившееся на мне, расслаблялось всё больше, а дыхание полностью синхронизировалось с мерным ритмом звучащих стихов. Иногда, на самых пронзительных строках, она едва заметно вздыхала и еще крепче, еще доверчивее прижималась щекой к моей груди. В эти минуты не было ни языковых барьеров, ни разницы переводов. Была только абсолютная, звенящая гармония двух душ… Наших душ…
Когда я закончил читать, мы еще какое-то время молчали. Я отложил книгу, медленно перебирал ее волосы, вдыхая их тонкий запах, и ловил себя на мысли, что такая домашняя Шуля нравится мне еще больше…
Синева сумерек мягко ложилась на бархат дивана и изгибы наших тел. Огни города внизу казались далеким, беззвучным океаном… Тихая музыка едва уловимым фоном вибрировала в воздухе, смешиваясь с нашим неспешным дыханием… Шуля переплела свои пальцы с моими, исследуя каждую линию на моей ладони. Ее прикосновения были невесомыми, почти детскими в своей чистоте. И в этом чувствовалось ее бесконечное желание чувствовать меня рядом…
— Сашуль, я принесла с собой хорошее итальянское вино, — прошептала она. — Но, честно говоря, мне сейчас не хочется даже открывать глаза. Просто держи меня…
Я прижал Шулю крепче, ощущая всем телом ее хрупкость, которая удивительно сочеталась с ее спортивным телом. Весь мир сейчас с его проблемами и шумом остался где-то там, за пределами номера на двенадцатом этаже. Здесь была только тишина, аромат дорогого парфюма и осознание того, что мы нашли друг друга в этом мире.
В какой-то момент Шуля вдруг открыла глаза, шевельнулась, и ее кашемировый джемпер мягко соскользнул с одного плеча, открывая безупречную линию тела. В полумраке номера ее глаза казались огромными, в них отражались огни города, но теперь в этом ее взгляде не было вызова, а только бездонная обволакивающая нежность.
Она потянулась ко мне… Ее ладони, теплые и мягкие, легли на мои плечи, притягивая к себе. Поцелуй был долгий, со вкусом покоя и того самого обещания, которое мы дали друг другу утром. Мы переместились в спальню на огромную кровать, которая в лунном свете казалась островом безопасности посреди океана мегаполиса. Шуля потянула за край джемпера, и он скользнул на пол, а я сбросил с себя халат, и мы остались полностью обнаженными.
Здесь, среди прохладных простыней, ее тело ощущалось по-новому. Я опять почувствовал пальцами изгиб талии, упругость длинных ног, которые сплетались с моими в поисках максимальной близости. Эта сцена была лишена вчерашней лихорадки и шума воды… Она была тихой, почти ритуальной. Шуля отзывалась на каждое мое прикосновение с удивительной и бесконечной доверчивостью… Ее волосы путались в моих волосах, а тихие вздохи тонули в мягком ворсе подушек…
Шуля перекинула ногу через мои бедра, усаживаясь сверху. Ее ноги крепко сжали мои бока, а пальцы с аккуратным маникюром впились в мои плечи. Она наклонилась, и ее распущенные волосы стали щекотать мою грудь, еще больше возбуждая…
— Только ты… — выдохнула она, и этот шепот в тишине комнат прозвучал весомее любого признания, а ее поцелуй стал глубоким, властным, лишающий воли…
Я ладонями скользнул по ее талии вниз, нащупывая крутой изгиб ее ягодиц. Кожа была невероятно гладкой и плотной, отзываясь на каждое мое касание. Шуля выгнулась дугой, когда мои губы коснулись возбужденных сосков ее груди…
Ее стон, низкий и гортанный, разрезал тишину комнат… Я чувствовал, как напрягались мышцы на ее спине и бедрах при каждом толчке. Как ее тело становится единым механизмом, настроенным на одну волну с моим…
— Да… так Сашуля… еще… — шептала она, постанывая, запрокинув голову.
Ритм ускорялся, превращаясь в безумную гонку. Вспышки огней города слились в одну сияющую полосу, когда финал накрыл нас обоих ослепительной волной… Шуля вскрикнула, вжимаясь в меня всем телом, и я почувствовал, как ее сердце бьется в груди, словно пойманная птица в клетке…
Мы долго лежали в тишине, не размыкая объятий. Капли пота остывали на коже, а мягкое одеяло казалось единственной защитой от внешнего мира. Шуля медленно сползла ко мне под бок, ее голова тяжело опустилась на мою грудь…
— Теперь… теперь ты точно мой, только мой, — прошептала она, засыпая…
Солнечный свет заливал спальню, когда я открыл глаза. Шули рядом не было. Ее место рядом со мной уже остыло, но подушка всё еще хранила тонкий аромат ее кожи. Из гостиной доносились запах свежесваренного кофе и тихие, уютные звуки: звяканье фарфора и приглушенный напев какой-то джазовой мелодии.
Когда я вышел из спальни, натягивая халат, меня встретила картина, которая окончательно разрушила образ «холодной и неприступной леди из люкса». Оказалось, что Шуля, проснувшись гораздо раньше, успела спуститься вниз и каким-то чудом договориться с кухней ресторана, чтобы ей позволили самой приготовить завтрак для нас.
Она стояла у стола, босая, в моей рубашке, накинутой на голое тело. Рукава были небрежно засучены, открывая ее красивые руки, а идеальное тело просвечивалось на свету через ткань. Завидев меня, она улыбнулась какой-то настоящей домашней и теплой улыбкой.
— Доброе утро, Сашуль. Я решила, что ресторанная подача сегодня это слишком официально, — она указала на стол.
Я подошел ближе. И замер… В центре стола стояли две глубокие тарелки с дымящейся овсянкой. По виду она была именно такой, как я ее любил: густой, сваренной на молоке, с тягучим янтарным медом и рассыпанными сверху ярко -красными ягодами. Маленький кусочек сливочного масла медленно таял в центре, растекаясь золотистыми ручейками. Рядом на блюде золотились пухлые, идеально круглые сырники с румяной корочкой, от которых шел нежный аромат ванили.
— Овсянка? — спросил я, подойдя еще ближе. — С медом, брусникой и маслом?
Я посмотрел на Шулю. Она стояла, облокотившись на край стола, и в ее глазах плясали озорные искорки.
— Не просто овсянка, — мягко поправила она.
— Это мой идеальный завтрак. Я с детства не признаю ничего другого. И только с медом и ягодами, чтобы они давали правильную кислинку. Правда, я всегда делаю с клюквой, но в ресторане ее не оказалось.
— Ты сама это приготовила? — Я подошел сзади, обнимая ее за талию.
— Да, Сашуль… Правда, шеф-повар сначала сопротивлялся, но перед моей настойчивостью сложно устоять, — она обернулась в моих руках, заглядывая в глаза.
— Хотела, чтобы это утро было настоящим.
Я не верил своим ушам.
— Шуля, это тоже мой любимый завтрак. Каждое утро, сколько я себя помню, я мечтал о такой тарелке с кашей. А сырники… — я указал на золотистые, пышные кругляши, от которых пахло домашним уютом. — Это же просто классика моего идеального утра. И знаешь, что… овсянку я тоже всегда делаю с клюквой.
Шуля замерла, удивленно посмотрела на меня расширенными глазами, и ее улыбка стала еще теплее, еще искреннее.
— Да ладно, ты шутишь? — она сделала шаг ко мне, заглядывая в лицо. — Я думала, что одна такая… такая сумасшедшая фанатка овсянки с клюквой и сырников.
«Это было невероятно», — думал я. — «Мы могли бы легко совпасть во вкусах на дорогое вино или машины. Но совпасть в таких трогательных детских мелочах как сырники и рецепт утренней каши — это была уже настоящая мистика».
В этот момент я вдруг почувствовал, как невидимая нить между нами натянулась еще сильнее. И мы не просто пара в люксе. Мы два отражения одного и того же мира, которые наконец-то встретились…
Эта овсянка, эти простые сырники. Я смотрел на них и понимал, что они дороже любого деликатеса. В ее жесте было столько заботы, столько желания угодить, что у меня комом в горле застряла нежность. Шуля, привыкшая к лучшему сервису, стояла на кухне ресторана отеля, чтобы просто накормить меня завтраком. Мое восприятие в этот момент переросло из водоворота страсти в нечто совершенно иное. В осознание того, что я хочу просыпаться рядом с ней каждое утро…
Мы завтракали, сидя на пушистом ковре у большого окна прямо на солнце. Шуля кормила меня с ложечки, смеясь, когда капелька меда падала на мой халат, и в этой идиллии не было места прошлому или будущему. Существовал только вкус ягод, сырников, тепло солнца и тихий шепот двенадцатого этажа…
Я смотрел на Шулю… На ее растрепанные после сна волосы, на капельку меда, блеснувшую на губе, на ее красивые ноги, расслабленно вытянутые на ковре. И в этот момент весь лоск отеля, панорамные виды и статус этого люкса отошли на второй план. Осталось только невероятное чувство родного и любимого человека рядом, которого не хочется отпускать и с которым хочется быть всегда рядом…
В голове, словно кадры старой кинопленки, бесконечно прокручивались события последних невероятных дней.
Прислушиваясь к шуму просыпающегося города за окном, я всё никак не мог избавиться от того странного, почти мистического чувства «дежавю», которое пронзило меня еще в ту самую первую ночь в баре, когда наши взгляды встретились впервые.
Говорят, что родственные души — это всего лишь красивая метафора, придуманная романтиками. Выдумка для тех, кто ищет утешения в одиночестве. Но как тогда объяснить то, что происходило между нами, как найти разумное объяснение этой мгновенной абсолютной гармонии. Разве возможно за пару дней узнать человека настолько, чтобы понимать его без слов, считывать его мысли по одному только движению руки, мимолетной улыбке или легкому вздоху?
Наши совпадения ломали все законы простой теории вероятности. Мы словно были двумя фрагментами одного сложного пазла: одинаковые любимые книги Головачева, любовь к поэзии Киплинга, одни и те же цвета в одежде, смежные профессии, где она создавала красоту, а я воплощал ее в жизнь и даже такие мелочи, как привычки на завтрак. Всё это не могло быть просто счастливой цепью случайностей. Это было похоже на безупречно выверенный математический расчет самой Вселенной.
Мне всё отчетливее казалось, что мы с Шулей не знакомились здесь, в осеннем Шяуляе. Мы просто вспомнили друг друга. Как будто где-то там, за гранью памяти, в другой, давно прожитой жизни, мы уже были вместе. В той, прошлой жизни, я так же знал наизусть изгиб ее губ, когда она смеялась, и сухое тепло ее пальцев. Мы уже так же крепко держались за руки, так же бродили по старым мощеным улицам, говорили о вечном и так же замирали, глядя друг другу в глаза в полумраке храма…
А потом, по какой-то неведомой космической ошибке, или, возможно, по суровому замыслу судьбы, нас разлучили. Разорвали эту невидимую связь и разбросали по разным уголкам огромного мира на тысячи километров друг от друга. Нас бросили в эту новую жизнь порознь, чтобы проверить временем, расстоянием и исканиями. Разбросали для того, чтобы спустя годы разорванные нити снова стянулись, с неодолимой силой магнита столкнув нас в одной точке пространства под стук осеннего дождя…
Я прикрыл глаза, вдыхая тонкий аромат ее духов, тот самый, что свел меня с ума еще тогда в первый день в тесной кабине лифта. В груди разливалось странное, щемящее тепло. Это не было просто внезапной вспышкой страсти или мимолетной влюбленностью. Это было долгожданным возвращением домой после долгого, изнурительного скитания. Я словно нашел ту самую потерянную часть себя, свою истинную половину, чья душа была выкроена так же, как и моя… И теперь, обретя ее вновь, я испытал внезапную тревогу. Леденящую боязнь того, насколько хрупким может оказаться такое безмерное счастье. Но в то утро, слушая шум города внизу, я гнал от себя эти плохие мысли. Я знал только одно: мы наконец-то нашлись, и эта встреча…
— Кажется, мы нашли наш идеальный рецепт утра, — улыбнувшись, прервала мои мысли Шуля.
Она прислонилась головой к моему плечу, и мы замерли, глядя, как солнце медленно заливает комнату золотом. Весь мир внизу мог подождать. В это утро время принадлежало только нам и ощущению полного покоя…
Глава третья. Разговор двух тел
Секрет танго кроется в этой паузе между шагами. Это не просто танец — это разговор двух сердец, которым не нужны слова.
Карлос Гавито
Сентябрь 1996 года. Литва, г. Шяуляй.
Вечером того же дня, ужиная с Шулей в ресторане отеля, сквозь приглушенный гул голосов и звон посуды я вдруг уловил необычный ритм. Это была музыка. Какая-то тягучая, надрывная, пульсирующая страстью. Звуки бандонеона (гармошка для танго) и скрипки сплетались в удивительную мелодию, которая словно вторила биению сердца.
Шуля вдруг замерла. Ее спина мгновенно выпрямилась, а подбородок слегка вздернулся. Я физически ощутил, как напряглась ее рука, лежащая на столе.
Закончив ужин, мы пошли на звук и вскоре оказались у приоткрытых двустворчатых дверей просторного зала с огромными зеркалами и натертым до блеска паркетом. Мы замерли на пороге. Внутри под руководством немолодого, но удивительно подтянутого инструктора несколько пар плавно скользили по паркету. Они танцевали аргентинское танго.
Я смотрел на них, но краем глаза видел Шулю. С ней происходила удивительная метаморфоза. Ее взгляд стал цепким, оценивающим, а тело чуть заметно, на одних лишь инстинктах, покачивалось в такт этому сложному, ломаному ритму.
— Ты танцуешь? — тихо спросил я, пораженный этой переменой.
Шуля, не отрывая взгляда от паркета, чуть заметно улыбнулась уголками губ.
— Танцую, Сашуля, — так же тихо ответила она. — В институте я буквально жила бальными танцами. Аргентинское танго всегда было моей слабостью. Мы с моим партнером…, — здесь Шуля слегка запнулась, — мы с ним даже выиграли один довольно крупный конкурс… Давно это было, но такое не забывается. Танго остается в крови навсегда.
Она повернула ко мне голову. В ее глазах сейчас плясали те самые дерзкие огоньки, которые я уже успел так хорошо изучить.
— Тебе нравится аргентинское танго? — спросила она.
— Очень нравится, — искренне ответил я. В этом танце была какая-то первобытная честность, скрытая за строгими правилами и идеальной осанкой.
— Хочешь научиться? — Шуля лукаво прищурилась, сделав полшага ко мне.
Я усмехнулся, глядя на свои ноги, которые привыкли к твердой земле, а не к скользящему паркету танцклассов.
— Я бы с радостью, Шуля, но давай смотреть правде в глаза. Где я, а где это аргентинское танго?
Шуля положила ладонь мне на грудь, прямо туда, где тяжело ухало сердце. Ее взгляд стал серьезным и пронзительным.
— У тебя получится. Я знаю… У тебя не может не получиться… — произнесла она с такой непоколебимой уверенностью, что спорить было просто невозможно.
И она не бросала слов на ветер. Буквально на следующее утро Шуля спустилась к администрации отеля и просто арендовала этот танцевальный зал на целую неделю. Следующие семь дней стали для меня настоящим испытанием на прочность и невероятным откровением. Каждый вечер, ровно на четыре часа, этот огромный зеркальный зал принадлежал только нам двоим. Мы закрывали тяжелые двери, отсекая весь остальной мир, включали магнитофон, и начиналась магия.
Шуля оказалась строгим, но безумно притягательным учителем. Для этих вечеров она купила специальные туфли на высоком тонком каблуке и надевала облегающее черное платье с разрезом, не стесняющим движений. На паркете она превращалась в сгусток чистой энергии и грации.
— Танго, Сашуля, это не просто шаги под музыку, — говорила она в первый вечер, подходя ко мне вплотную. — Это разговор двух тел… Мужчина в танго — это надежность и абсолютная сила. Веди меня так уверенно, чтобы я могла закрыть глаза и просто раствориться в твоих руках.
Первые дни давались тяжело. Я чувствовал себя неуклюжим медведем. Боялся наступить ей на ногу, слишком сильно сжимал ее руку, сбивался с ритма, путаясь в собственных ногах. Мои плечи каменели от напряжения. Но Шуля была бесконечно терпелива. Когда я в очередной раз сбивался, она не злилась. Она просто останавливала музыку, подходила ко мне, клала свои теплые ладони мне на шею и заставляла смотреть ей прямо в глаза.
— Не думай о ногах, Сашуля, — шептала она, и ее дыхание обжигало мне подбородок. — Расслабься. Дыши со мной. Почувствуй меня… Веди меня не руками, веди меня грудью.
Она заставляла меня закрывать глаза и просто ходить с ней по залу в плотном объятии. И постепенно, день за днем, лед начал таять. Я перестал считать такты в голове и начал слушать скрипку и бандонеон. Я начал чувствовать ее тело, каждое малейшее смещение центра тяжести, каждый импульс ее бедра, легчайшее давление ее ладони на мою спину.
В этом пустом зале с приглушенным светом напряжение между нами росло с каждым вечером. Когда мы вставали в позицию, соприкасаясь грудью, сплетаясь ногами в сложных фигурах, это было интимнее любых слов. Воздух вокруг нас, казалось, искрил от электричества.
В те моменты, когда у меня наконец получалось правильно повести ее в резкое вращение, или, когда она, послушная моему едва заметному движению, плавно выгибалась в моих руках, обнажая безупречную линию шеи, я испытывал абсолютно ни с чем не сравнимый восторг от пьянящего осознания собственной мужской силы и того безграничного доверия, которое она мне дарила.
За эту неделю танго мы узнали друг друга с совершенно новой стороны. Я учился брать на себя ответственность за каждое наше совместное движение, быть ведущим и защитником на паркете. А она, такая сильная, властная, независимая в обычной жизни, училась тотально доверять мне, полностью отдавая себя в мои руки, позволяя себе быть слабой и ведомой.