- -
- 100%
- +
Тропа вывела нас на большую, уродливую проплешину в самом сердце леса. Это было царство сажи и пепла. Земля здесь была чёрной, утоптанной, покрытой слоем угольной пыли, которая тут же въелась в наши сапоги. Воздух был горьким. Посреди поляны, как могильные курганы доисторических гигантов, возвышались несколько больших земляных холмов, из которых в небо лениво уходили тонкие, сизые струйки дыма.
Это были их печи. Примитивные, неэффективные пиролизные реакторы. Взгляд инженера мгновенно оценил конструкцию: простая яма, засыпанная землёй. Никакого контроля над процессом, никакой системы отвода смолы. КПД – процентов пятнадцать, не больше. Остальное – просто улетало в небо в виде этого горького дыма.
Место было изолированное, почти первобытное место, вырванное из ткани нормального мира. И мы, двое чужаков, только что без приглашения ступили на его территорию. Миссия по обеспечению моей кузницы огнём началась.
Наше появление на поляне произвело эффект брошенного в муравейник камня. Работа мгновенно прекратилась. Суровые, закопчённые мужики, до этого лениво перетаскивавшие брёвна, замерли и с откровенным, враждебным недоверием уставились на пришельцев. Один из них, стоявший ближе всех, медленно опустил на землю полено, его рука сама собой потянулась к топору, заткнутому за пояс. Атмосфера стала плотной и опасной.
Тихон инстинктивно шагнул чуть назад, его рука сжимала бесполезный дорожный узелок. Я же, наоборот, сделал шаг вперёд. Нужно было сразу обозначить свои намерения и найти главного. Взгляд инженера быстро просканировал группу, ища не самого сильного, а центр принятия решений. Вот он. Пожилой, с густой, седой бородой, которая была такой же чёрной от сажи, как и его одежда. Просто стоял, скрестив на груди мощные, как корни дуба, руки, и смотрел на меня оценивающим взглядом. Остальные углежоги косились на него, ожидая команды. Это был Феофан.
Подошёл прямо к нему, останавливаясь на расстоянии уважительного, но не подобострастного шага. Тихон семенил позади, его лицо выражало крайнюю степень беспокойства.
– Доброго дня, мастер, – начал я без предисловий, мой голос звучал ровно и по-деловому. – Моё имя – Всеволод Волконский. Я восстанавливаю родовую кузницу своих предков. Мне нужно много угля. Очень много.
Феофан молчал, его хмурый взгляд не изменился.
– Я готов выкупить весь ваш запас, что готов сейчас. Заключить уговор на всю продукцию, что вы сможете выжечь в ближайшие два месяца. По самой щедрой цене.
Слова о цене не произвели видимого эффекта. Тогда пришло время для главного аргумента. Я развязал тяжёлый мешок на поясе, сунул в него руку и, зачерпнув полную горсть, высыпал на грязный, покрытый сажей пень, стоявший между нами, своё серебро.
Десятки монет, задаток Агнии, с весёлым, чистым звоном рассыпались по чёрной поверхности, ярко, почти непристойно сверкая в тусклых лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев.
Этот звук и этот блеск сработали лучше любых слов. По рядам углежогов пробежал жадный, восхищённый вздох. Их глаза, до этого хмурые и недоверчивые, прикипели к серебряной горке. Я видел, как напряглись их плечи, как сглотнул слюну молодой парень с топором. Даже на лице Феофана промелькнула тень алчности. На мгновение показалось, что сделка уже в кармане. Теория работала.
Но в тот момент, когда Феофан услышал имя «Волконский», его лицо изменилось. Алчность исчезла, смытая волной чего-то другого. Он побледнел под слоем сажи. Глаза забегали.
– Не… невозможно, боярич, – пробормотал он, отводя взгляд от серебра, словно оно обжигало его. – Никак невозможно. Уголь весь… того… обещан уже. Да. Другому купцу.
Он врал. Врал неумело, отчаянно. В этот момент я на долю секунды активировал Дар, фокусируясь не на металле, а на нём. Его аура, которая на миг вспыхнула ярким, жадным жёлтым цветом при виде серебра, теперь была заполнена мутным, дрожащим, серо-зелёным маревом.
[Внутренний анализ: Эмоциональная сигнатура объекта «Феофан».
Первичный отклик: алчность (жёлтый спектр).
Текущее состояние: доминирующий отклик – страх (серо-зелёный, нестабильный, высокий уровень кортизола).
Вывод: на объект оказано внешнее давление. Прямой экономический подход неэффективен. Требуется смена тактики.]
Стало ясно – дело не в деньгах. Сила серебра наткнулась на ещё большую силу – силу страха. Торговаться было бессмысленно. Нужно было резать по живому.
Я сделал шаг ближе, мой голос из делового стал тихим и жёстким.
– Вам угрожали люди Медведева?
Вопрос, заданный в лоб, заставил Феофана вздрогнуть. Он вскинул на меня испуганный взгляд, в котором читалось всё. Он был пойман.
Вопрос повис в горьком, пропитанном дымом воздухе, острый и холодный, как осколок льда. Феофан вздрогнул, словно от удара. Его уверенность, напускная хмурость – всё это осыпалось, как труха, оставив лишь наготу животного страха. Он бросил затравленный взгляд на своих людей, затем на меня, на блестящую горку серебра на пне, и наконец, сломался.
– Пойдём, боярич, – глухо пробормотал он, отводя глаза. – Не здесь.
Он, сгорбившись, повёл меня в сторону, подальше от дымящих курганов и любопытных, испуганных взглядов других углежогов, к самому краю поляны, где лес снова вступал в свои права. Тихон остался стоять у пня с серебром, его фигура была напряжена, как натянутая тетива.
Мы остановились под тенью старой, корявой ели. Феофан долго молчал, сдирая с коры куски лишайника.
– Были они здесь, – наконец выдавил он, и его голос был тихим и полным безнадёги. – Несколько дней назад. Управляющий ваш, Григорий, с дюжиной охранников. Приехали не как воры, не как разбойники. С улыбочкой приехали. С «добрым предложением».
Он усмехнулся безрадостной, кривой усмешкой.
– Они не угрожали, боярич, нет. Они куда хитрее. Он сказал, что господин его, боярин Медведев, дюже беспокоится о нас, простых работниках. Сказал, что хочет поддержать наше ремесло. И предложил сделку, от которой, как он выразился, дурак только откажется.
Старик замолчал, тяжело вздохнув.
– Они предложили выкупить у нас весь уголь, – продолжил он. – Весь, до последней щепки. И не по рыночной цене, а выше. Дали задаток, заключили уговор, всё как положено. Эксклюзивный контракт, как он это назвал.
В голове мгновенно сложился пазл. Это было гениально в своей подлости. Не грубая сила, а экономическое удушение, прикрытое видимостью законной сделки.
– А в чём же подвох, Феофан? – спросил я, хотя уже знал ответ.
Старый углежог поднял на меня свои выцветшие, полные отчаяния глаза.
– А подвох был в одном маленьком условии, которое он озвучил уже после того, как мы взяли серебро, – сказал он. – Если хоть одна головня, хоть горсть угольной пыли будет продана вам, бояричу Волконскому, то наш уговор будет считаться нарушенным. И тогда, – Феофан сглотнул, – он сказал, что боярин Медведев будет вынужден сообщить княжескому лесничему, что мы, оказывается, валим лес в княжеских угодьях самовольно. Что все наши печи – незаконны. Он пригрозил, что их разрушат, а нас самих объявят вне закона и вышлют из этих земель. С семьями. С детьми.
Он развёл своими огромными, чёрными от сажи руками.
– Что нам было делать, боярич? Мы – простые люди. Это ремесло кормит наши семьи. Мы не можем идти против такого могущественного боярина. Он нас в порошок сотрёт и не заметит. Мы не можем рисковать всем ради одного заказа, пусть и за большое серебро.
Я слушал его, и во мне закипала холодная, концентрированная ярость. На Медведева, его ум, его безжалостность, его системный подход к уничтожению. Он проиграл бой на арене, проиграл битву умов в деревне и теперь наносил удар с совершенно другого фланга. Он перекрывал кислород.
Один из молодых углежогов, тот самый, что первым схватился за топор, подошёл ближе, видимо, подслушав наш разговор. Его лицо было искажено бессильной злобой. Он с ненавистью смачно сплюнул на чёрную землю, выражая всё, что не мог сказать словами.
Стало ясно. Дверь захлопнулась. Мой гениальный план по обеспечению производства топливом провалился, не начавшись. Я был уверен в силе серебра, но сила страха оказалась несоизмеримо больше.
Путь назад проходил в гнетущем, тягучем молчании. Скрип колёс нашей убогой телеги, который утром казался просто досадной помехой, теперь звучал как похоронный плач. Утренний деловой азарт, уверенность в том, что серебро способно решить любую проблему, испарились без следа. На их место пришла холодная, кристаллическая, сконцентрированная ярость. На себя, на свою наивность и на того невидимого, хитрого и безжалостного игрока, который снова, уже в который раз, переиграл меня на своей, а не на моей территории.
Тихон плёлся рядом, сгорбившись, его лицо выражало полное и окончательное отчаяние. Для него всё было кончено.
Мы вернулись в усадьбу. Она встретила нас тишиной и запустением, которые теперь ощущались не как спокойствие, а как преддверие поражения. Я не пошёл в дом. Ноги сами принесли меня в мою святыню, в моё главное достижение и мой главный провал – в огромную, холодную кузницу.
Встал в самом её центре и в полной мере осознал масштаб проблемы. Грандиозный план по восстановлению, по созданию нового, малого горна, по вооружению Агнии – всё это теперь казалось детскими рисунками на песке перед надвигающимся штормом.
«Наивный идиот, — пронеслось в голове. – Думал, что решаю простую инженерную задачу по оптимизации производства. А на самом деле, я на войне. На экономической войне. Они не могут сломать мой меч, поэтому решили отнять у меня огонь, отрезать от топлива, задушить моё производство в самом зародыше, не дав ему даже вздохнуть. Это умный, системный, безжалостный ход и он почти сработал».
Взгляд упал на нашу маленькую, жалкую поленницу угля, результат всех наших предыдущих трудов. Её едва хватит растопку горна, а не на создание меча для Агнии. Тупик. Полный и окончательный.
Тихон, который всё это время молча стоял у входа, не выдержал.
– Что же теперь делать, господин? – его голос был полон слез и безнадёги. – Всё пропало. Без угля эта громадина, – он махнул рукой в сторону горна, – просто груда камня.
Он был прав, но его слова, его отчаяние, стали тем самым катализатором, которого не хватало. Ярость внутри начала переплавляться в нечто иное. В холодное, злое упрямство исследователя.
Я молча подошёл к нашему угольному запасу. Взял в одну руку кусок рыхлого, некачественного угля, который Тихон когда-то купил у местного торговца. Он был лёгким и пачкал руки. В другую руку взял кусок нашего собственного, выжженного в экспериментальной яме. Он был плотным, тяжёлым и звенел при постукивании.
Долго смотрел на них, сравнивая. А затем активировал Дар.
Вся внешняя шелуха исчезла. Я увидел их души.
[Анализ объекта: Уголь покупной.
Структура: Хаотичная, высокопористая.
Состав: Углерод < 80%.
Примеси: сера, зола, летучие смолы – высокий уровень.]
В моей руке была не просто деревяшка. Это был хаос. Серая, рыхлая, беспорядочная структура, полная пустот, как гнилая губка. В ней тускло светились жёлтые искорки серы и серые пятна несгоревшей золы. Мусор.
Затем перевёл взгляд на другой образец.
[Анализ объекта: Уголь собственный.
Структура: Плотная углеродная решётка.
Состав: Углерод > 95%.
Примеси: минимальны.]
Картина была иной. Я увидел порядок. Идеальную, плотную, почти кристаллическую решётку чистого углерода, вибрирующую от скрытой в ней энергии. Тёмную, плотную, совершенную.
И в этот момент, на самом дне отчаяния, родилось решение. Дерзкое, единственно возможное.
В глазах, которые секунду назад были полны ярости, загорелся знакомый огонёк исследователя, нашедшего невыполнимую задачу и уже знающего, как её решить.
Я повернулся к Тихону.
– Они думают, что лишили нас огня, Тихон? – мой голос был спокоен, но в нём звенела новая, обретённая сила. – Они просто показали нам, насколько примитивны их методы. Их уголь – это мусор. Он даёт больше дыма, чем жара. А наш… наш – это чистый огонь.
Я сжал в руке свой идеальный образец.
– Мы не будем у них ничего покупать. Мы построим свою печь. Не такую, как у них. Другую. Которая будет превращать дерево в чистый огонь почти без потерь. Принеси мне ту сланцевую доску. Время чертить.
**Друзья, если понравилась книга поддержите автора лайком, комментарием и подпиской. Это помогает книге продвигаться. С огромным уважением, Александр Колючий.
Глава 6
Тихон, ошеломлённый этой внезапной сменой настроения от гнева к лихорадочному конструкторскому азарту, молча подал мне большую, плоскую плиту. Я положил её на верстак, смахнув металлическую пыль, и взял в руки уголёк. В голове уже не было места для ярости или отчаяния, только пустоты, в которой рождался чертёж.
– Наша старая экспериментальная яма слишком мала и медленна, – начал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к старику. – А методы углежогов – тем более. Неделя на один цикл, огромные потери тепла и материала. Это кустарщина. Нам нужен промышленный масштаб и скорость.
На сланцевой плите начали появляться быстрые, точные линии. Это был не просто рисунок, а проект. Не просто яма, а полузаглублённая печь, использующая землю как естественный теплоизолятор. Внутренние стены, как я наметил, будут выложены остатками наших драгоценных огнеупорных кирпичей, а сверху – толстый слой глиняной обмазки.
– Ключ не в том, чтобы просто жечь без воздуха, Тихон. Ключ – в удержании жара. Чем лучше теплоизоляция, тем выше температура внутри, тем быстрее и полнее идёт процесс пиролиза. Эта печь, если всё сделать правильно, выдаст нам готовую партию за два, максимум три дня, а не за неделю.
Но времени на долгое строительство не было. Нужно было действовать немедленно, запуская все процессы параллельно.
– Тихон, бери лопату, – скомандовал я, отходя от чертежа. – Покажешь, где лучше копать. А я займусь долгами.
Пока старик, ворча, но с уже привычной покорностью, отправился размечать место для будущего котлована, я вернулся в большую кузницу. Последние мешки с углём, что мы сделали ранее, были на вес золота. Я не мог позволить себе тратить их на эксперименты. Только на выполнение уже взятых обязательств. Репутация – мой единственный актив, и я должен был его поддерживать.
Кузница снова ожила, но работала теперь в лихорадочном, почти паническом режиме цейтнота. Первым делом – лемех для крестьянина. Технология уже была отработана, но каждый раз это был вызов. В огонь отправился кусок хорошей стали. Под быстрыми, точными ударами молота он обрёл нужную форму. Затем – термообработка. Активировав Дар, я видел не просто цвет раскалённого металла. Я видел, как его внутренняя структура перестраивается, превращаясь в сияющий, однородный аустенит. Идеальный нагрев, ни градусом больше. Мгновенное погружение в масло. Вспышка пламени, и я вижу, как внутри рождается сверхтвёрдый, игольчатый мартенсит. Затем – быстрый, точный отпуск на краю горна. Готово.
Выбегал во двор, проверял работу Тихона, вносил коррективы в глубину и форму котлована, и снова возвращался к огню.
Скобы для плотника. Здесь не требовалось сложной термообработки, но нужна была точность формы. Нагретый пруток, несколько точных ударов, изгиб на роге наковальни. Готово. Следующий. Конвейер.
Эта суета, эта гонка со временем, это постоянное переключение между задачами – от сложнейшей ковки до простого руководства земляными работами – странным образом успокаивали. Не было времени на страх или сомнения. Была только работа. И чёткое, ясное понимание цели. Я не просто выживал. Я строил свою маленькую, независимую, технологическую империю на руинах этого забытого богами поместья.
Лихорадочный ритм, заданный в первый день, не сбавил оборотов. Следующие двое суток превратились в один длинный, изматывающий марафон, где сон был непозволительной роскошью, а еда – лишь топливом для поддержания работоспособности. Я превратил нашу усадьбу в единый производственный механизм, где каждый винтик – Тихон, я сам, наши скудные инструменты – работал на пределе, подчиняясь единому, чёткому плану.
Первый день был посвящён земляным и каменным работам. Под моим неусыпным контролем Тихон, кряхтя, но с удивительной для его лет силой, вырыл котлован для новой печи – широкий, неглубокий, с пологими стенками. Затем началась кладка. Я использовал остатки наших драгоценных огнеупорных кирпичей, выкладывая из них основание и нижнюю часть стен – те зоны, где будет максимальная температура. Каждый кирпич, каждая щель проверялись с маниакальной точностью. Небольшой импульс «Зрения» позволял увидеть внутреннюю структуру кладки, найти малейшую пустоту, которая могла бы нарушить теплоизоляцию.
[Активация «Зрения».
Режим: структурный анализ. Внутренняя поверхность обмазки… плотная. Обнаружена микро-каверна у основания… требуется уплотнение.]
Когда кирпичная основа была готова, мы приступили к созданию глиняных стен. Это была грязная, тяжёлая работа, но она приносила странное удовлетворение. Мы месили ногами глину, добавляя в неё рубленую солому, и слой за слоем обмазывали ею стены, создавая толстый, монолитный кокон, который должен был удерживать жар внутри. К вечеру первого дня основная конструкция была готова. Она выглядела как огромный, уродливый земляной курган, но для меня это было чудо инженерной мысли, рождённое из грязи и отчаяния.
На второй день, пока глина подсыхала на солнце, мы приступили к заготовке и загрузке дров. Десятки стволов, которые мы валили ранее, нужно было распилить на чурбаки одинаковой длины и плотно, как карандаши в стакане, установить внутри печи. Я снова и снова объяснял Тихону принцип плотной вертикальной укладки, заставляя его переделывать любую секцию, где оставались слишком большие зазоры.
К вечеру второго дня печь была загружена доверху. Она была готова к своему первому огненному крещению. Я лично поджёг растопку в центральном запальном канале, а затем мы быстро заложили верхнее отверстие дёрном и глиной, оставив лишь небольшие отдушины для выхода первого, самого густого дыма. Процесс пошёл.
Ночью, когда над усадьбой раскинулось чёрное, усыпанное мириадами звёзд небо, мы сидели у новой печи. От неё исходило мягкое, приятное тепло, а из отдушин тянулись густые, белые струи дыма. В воздухе стоял горьковатый запах горящего дерева. Мы молчали, оба вымотанные до предела, но в этой тишине не было отчаяния. Было чувство выполненной работы.
– Быстро же вы её, господин, – нарушил молчание Тихон, с благоговением глядя на дымящий курган. – Углежоги свои кучи неделями жгут, а вы говорите – за два дня управимся.
– У них тепло в небо уходит, Тихон. А у нас – работает.
Старик помолчал, а потом задал вопрос, который показал, что он не просто слепой исполнитель, а думающий, практичный человек.
– А руды-то у нас хватит на такой аппетит, господин? Угля-то мы теперь, поди, нажжём на целую дружину. А плавить в нём что будем? Болотного железа ведь кот наплакал.
Его вопрос был логичен. И опасен, но я, ослеплённый своим первым успехом в решении топливного кризиса, отмахнулся от него с лёгкой, самоуверенной улыбкой.
– Пока хватит, Тихон. Не всё сразу. Сначала решим проблему с огнём, потом – с камнем. Шаг за шагом.
В тот момент я ещё не осознавал, насколько пророческими окажутся его слова. Я был так сосредоточен на решении одной задачи, что совершенно упустил из виду следующую, ещё более сложную.
Два дня ожидания превратились в одно долгое, напряжённое бдение. Наша новая печь, приземистый глиняный курган на задворках усадьбы, жила своей собственной, таинственной жизнью. Сначала из отдушин валил густой, белый пар – дерево «плакало», избавляясь от влаги. Затем дым стал желтоватым, маслянистым, и по округе поплыл резкий, кислый запах дёгтя – выгорали смолы. Я неотрывно следил за этими изменениями, как лекарь за симптомами больного.
Тихон смотрел на дым с суеверным ужасом, я же – с холодным интересом исследователя. Для него это было колдовство. Для меня – контролируемый химический процесс. Наконец, к вечеру второго дня, дым стал почти невидимым, превратившись в тонкую, дрожащую, голубоватую струйку чистого угарного газа.
Я активировал Дар, чтобы провести финальную диагностику.
[Анализ объекта: Углевыжигательная печь.
Режим: Внутренняя структура.
Процесс пиролиза: завершён на 98%.
Остаточные летучие соединения: минимальны.
Структура материала: стабильная углеродная решётка.
Готовность к вскрытию: оптимальная.]
Внутренним зрением видел не просто дрова. Видел, как внутри раскалённого глиняного кокона, в бескислородной среде, древесина полностью изменила свою суть. Вся органика выгорела, оставив лишь чёрный, пористый, но невероятно плотный скелет чистого углерода, вибрирующий от скрытой в нём энергии.
– Пора, – сказал я, и в голосе прозвучало долгожданное облегчение. – Готово.
Мы вооружились лопатами и ломами. Сначала аккуратно разобрали глиняную заглушку, которой запечатали печь. Изнутри пахнуло сухим, чистым жаром. Затем начали раскапывать верхний слой земли и дёрна. Работа была тяжёлой, но мы трудились с лихорадочным нетерпением.
И вот, когда лопата пробила последний слой, мы увидели его. Результат нашего труда. Это был триумф.
Из печи, которую мы разгружали до самой ночи, на землю высыпалась огромная гора первоклассного, звенящего угля. Его было гораздо больше, чем давала старая яма, и он был совершенно иного качества. Куски были крупными, плотными, с отчётливым металлическим блеском, и при падении друг на друга они издавали чистый, мелодичный звон, а не глухой стук.
Тихон стоял, разинув рот, и смотрел то на гору чёрного сокровища, то на меня. Его страх и сомнения сменились благоговейным восторгом. Он видел чудо. Я же видел лишь успешный результат правильно проведённого эксперимента. Мы добились полной, абсолютной энергетической независимости от Медведевых и их прихвостней.
Но слов и восхищения было мало. Нужны были доказательства. Нужно было провести полевые испытания нового топлива.
– Хватит любоваться, Тихон, – сказал я, с трудом сдерживая собственную улыбку. – Бери два самых больших мешка. Пора кормить нашего большого зверя.
Мы наполнили мешки новым, звенящим углём и отнесли их в большую кузницу. Я лично, с особым чувством, уложил первую партию в холодное жерло большого сыродутного горна. Затем кивнул Тихону.
– Давай, старина. Покажем, на что способен настоящий огонь.
Тихон с удвоенной силой налёг на рычаг мехов и горн, который до этого отзывался на старый уголь ленивым гудением, взревел. Это был не просто рёв, была яростная, оглушительная песнь чистого, концентрированного жара.
Благодаря высочайшей калорийности нового топлива, горн вышел на рабочую температуру вдвое быстрее обычного. Пламя, вырывавшееся из него, было не жёлтым и дымным. Оно было ослепительным, почти белым, с голубоватыми прожилками, и гудело ровно и мощно, как двигатель гоночного болида. Жар от него был таким, что нам пришлось отступить на несколько шагов, прикрывая лица руками.
Я стоял посреди своей гудящей, дышащей огнём кузницы. Проблема с топливом была решена. Окончательно и бесповоротно. Смотрел на ревущее пламя, и в груди росло чувство несокрушимой уверенности. Теперь, с таким огнём, я мог всё.
Волна чистого, инженерного триумфа накрыла с головой. Большой горн ревел, сытый первоклассным топливом, готовый к великим свершениям. Проблема с огнём была решена. Окончательно и бесповоротно. Воодушевление, пьянящее и горячее, как воздух у жерла печи, гнало вперёд. Не было времени на отдых, на промедление. Нужно было ковать. Ковать железо, пока оно горячо, и ковать свою новую судьбу.
– Теперь у нас есть огонь! – голос сорвался от восторга, перекрывая гул пламени. – Неси руду, Тихон! Начнём плавить первую крицу для её клинка!
Старик, чьё лицо сияло от гордости за своего господина, с готовностью бросился в угол, где были свалены мешки с нашей болотной «грязью». Он притащил весь наш запас. Весь наш стратегический резерв металла.
Я взял мешки и с размаху высыпал их содержимое на каменный пол, рядом с огромной, чёрной, переливающейся горой нашего нового угля.
И в этот момент эйфория мгновенно испарилась, как капля воды на раскалённой стали.
Наступила тишина. Трезвая и убийственная.
Две кучи. Два полюса моего мира. С одной стороны – гигантский, внушающий трепет холм идеального, звенящего угля. Воплощение чистой, концентрированной энергии. Его хватило бы, чтобы обеспечить работу небольшой мануфактуры на месяц. А рядом с ним, у его подножия, – жалкая, убогая горстка рыжевато-коричневых, похожих на высохшую грязь, комков.