Завод. Скрытый дефект

Степаныч подумал.

— Это как микротрещина, что ли?

— Именно так. Это микротрещина, которую не видно даже в микроскоп.

Он посмотрел на браслет другими глазами.

— Ну тогда ладно, — сказал он. — Тогда пусть.

Вот за что я люблю заводских стариков: им не надо приказывать, им надо объяснить физику. Объясни — и он сам будет следить, чтобы никто не снял браслет.

Вадик сидел на низком табурете в метре от Михалыча.

На коленях — планшет с зажимом, в руке — карандаш, рядом на полу секундомер и рулон миллиметровки. Белый халат, очки, взъерошенные волосы.

Он не руководил. Он смотрел.

Это была моя идея и, пожалуй, единственная за ту осень, которой я до сих пор горжусь.

Техпроцесс на «Орлан» нам никто не дал. Головное КБ прислало конструкторскую документацию — чертежи, схемы, спецификации, — и на этом всё. Как собирать, в какой последовательности, каким инструментом, за какое время — это завод должен придумать сам.

Обычно это делается так: технолог садится в бюро, раскладывает чертежи и пишет карту. Красивую, стройную, по всем правилам. А потом её несут в цех, и сборщик, прочитав операцию номер семнадцать, говорит короткое слово, потому что подлезть в указанное место человеческой рукой физически нельзя.

Я сказал Вадику: садись рядом с Михалычем и пиши с натуры.

— Как это — с натуры?

— Он собирает, ты записываешь. Что делает, чем, сколько по времени, где матерится. Где матерится — отмечай отдельно, это самое ценное.

— Почему самое ценное?

— Потому что там, где мужик матерится, там неудобно. А там, где неудобно, там через полгода будет брак.

Вадик тогда посмотрел на меня как на сумасшедшего.

А сейчас сидел на табурете четвёртый час и исписал уже одиннадцать листов.

— Михалыч сорвал резьбу, — сказал он вслух, записывая. — Операция… сейчас… восемнадцатая. Крепление платы контроллера к раме. Время от начала — четыре минуты двадцать секунд.

— Ты это в карту вставишь? — мрачно спросил Михалыч.

— Вставлю.

— Что я мудак?

— Что операция небезопасная, — сказал Вадик, не поднимая головы. — Ты не виноват.

Я подошёл и взял из его рук сорванную стойку.

— Он не виноват, — подтвердил я. — Виноват я. Смотрите сюда, мужики, это важно.

Я поднял стойку повыше.

— В кислородной аппаратуре у нас что? Сталь по стали, латунь по латуни, момент затяжки четыре-пять килоньютонов, медная прокладка сминается и держит. Тянешь от души — правильно делаешь.

Я положил стойку и взял винт.

— А здесь — сталь по алюминию, резьба М3, глубина шесть миллиметров. Момент затяжки — ноль целых восемь десятых ньютон-метра. Это меньше, чем вы прикладываете, когда крышку от банки с огурцами откручиваете.

— Сколько-сколько? — переспросил Саня.

— Ноль восемь. Рукой этого не почувствует никто. Ни Михалыч, ни я, ни господь бог.

Я повернулся к Вадику.

— Пиши: требуется отвёртка с ограничением крутящего момента. Динамометрическая, с преднастройкой, диапазон от ноль трёх до полутора. Восемь штук на участок плюс две в резерв.

— Таких на заводе нет, — сказал Вадик.

— Значит, надо купить. Пиши второе: до получения инструмента операция восемнадцать выполняется только с контролем каждого винта тарированным ключом, по одному экземпляру на бригаду.

— А если не купят?

Я посмотрел на него.

— Вадим. Ты технолог. Ты написал в карте, что для операции нужен инструмент с ограничением момента. Если его не купят и сборщик сорвёт резьбу — виноват будет не сборщик и не ты. Виноват будет тот, кто не купил.

Вадик помолчал секунду.

Потом аккуратно, печатными буквами, вывел в листе: «Требование обязательное. Без выполнения операция не может быть аттестована».

И подчеркнул.

Полгода назад этот человек вычёркивал из паспортов вибрационные испытания чёрным маркером, потому что ему так велели.

Отвёртки я выбил за сутки.

Не через снабжение — через снабжение это был бы месяц. Я пошёл к Резникову с одним листом, на котором было написано: инструмент, цена, срок поставки, и внизу — стоимость одного сорванного резьбового соединения в собранном изделии.

Резников прочитал и подписал, не задав ни одного вопроса.

— Вы заметили, — сказал он, возвращая лист, — что стали приходить ко мне с цифрами?

— Заметил.

— Продолжайте.

Сборку первого борта мы вели шесть суток.

По-хорошему, на неё нужно было двое. Аппарат не такой уж сложный: несущая рама из алюминиевого профиля и композитных панелей, четыре моторамы, четыре бесколлекторных двигателя, четыре регулятора хода, полётный контроллер, модуль телеметрии, инерциальный блок, аккумуляторный отсек, жгуты, антенны, целевая нагрузка.

Но мы собирали не борт. Мы писали техпроцесс.

Каждая операция делалась по три раза. Первый — как получится. Второй — с секундомером. Третий — после того, как Вадик придумывал, что поменять.

На двадцать третьей операции — укладке силового жгута — Михалыч вслух сказал всё, что думает о конструкторах.

— Ты глянь, — он держал в руках жгут и показывал на раму. — Вот сюда он должен лечь. А тут угол острый, кромка нешлифованная. Я его сюда уложу, он мне через месяц изоляцию перетрёт.

Вадик записал.

Через два часа он принёс эскиз пластиковой окантовки на этот угол, нарисованный от руки на миллиметровке.

— Кондуктор для укладки, — сказал он. — И вот такая вставка на кромку. Её можно на нашем же термопласте отлить, у нас пресс-форма под мелочёвку есть.

— Это отклонение от чертежа, — сказал я.

— Нет, — Вадик помотал головой, и я увидел, что он к этому готовился. — Это технологическая оснастка. Конструкцию изделия мы не меняем, мы меняем способ сборки. Право завода.

Я посмотрел на эскиз.

Он был корявый. Линии от руки, размеры проставлены кое-как, шрифт не чертёжный.

Но он был правильный.

— Делай, — сказал я.

На тридцать первой операции мы встали на четыре часа.

Разъём инерциального блока по чертежу стыковался вслепую: плата уже закрыта панелью, и сборщик заводит ответную часть на ощупь, в щель шириной сорок миллиметров.

Саня попробовал. Не попал. Попробовал второй раз. Попал, но перекосом, и на третьем контакте осталась риска.

— Стоп, — сказал я. — Вадик, смотри. Вот это — самая опасная точка во всём изделии.

— Почему? Риска же маленькая.

— Потому что она маленькая. — Я вынул разъём и поднёс под лампу. — Если бы он его сломал, мы бы это увидели и заменили. А риска на контакте — это нарушение покрытия. Там через полгода в атмосферной влаге вырастет окисел, сопротивление перехода поползёт вверх, и в какой-то момент инерциальный блок начнёт врать. Не отказывать — врать. Понимаешь разницу?

Вадик побледнел.

Он понимал. Вот в чём было дело: за прошедшие полгода он научился понимать.

— Нужен направляющий кондуктор, — сказал он. — Чтобы разъём заходил только по оси и только до упора.

— Рисуй.

Он рисовал его полтора часа, потом ещё два часа мы вдвоём доводили эскиз, потом отдали в инструментальный цех, и там за сутки сделали простую железку из дюраля, которая превращала операцию «попади вслепую» в операцию «вставь в паз».

Хронометраж после этого упал с трёх минут сорока секунд до пятидесяти секунд.

А главное — стал повторяемым. Пятьдесят секунд у Сани, пятьдесят три у Михалыча, сорок восемь у Степаныча.

Вот это и есть техпроцесс. Не бумага. Повторяемость.

Восемнадцатого сентября, в четыре часа дня, первый «Орлан» стоял на стапеле.

Я смотрел на него и, честно говоря, не понимал, что чувствую.

Он был некрасивый. Тяжёлый, угловатый, с четырьмя толстыми лучами и приземистым корпусом, больше похожий на трактор, чем на птицу. Матовая серо-зелёная композитная обшивка, тёмные винты, короткие антенны.

В нём было девятьсот с лишним деталей. Четыреста двадцать из них прошли через мой стол.

Мужики стояли вокруг молча.

— Ну что, — сказал наконец Михалыч. — Полетит?

— Через три дня узнаем.

— А если не полетит?

— Тогда будем разбираться, почему.

За перегородкой, в основном пролёте, шла обычная жизнь. Звенели ключи, шипела пневматика, кто-то ругался у конторки из-за наряда. Кислородные редукторы, клапаны вдоха, вентили высокого давления — всё то, что этот цех делал шестьдесят лет.

А здесь, за поликарбонатом, стояла машина с четырьмя двигателями.

Петрович пришёл в начале шестого.

Начальник четвёртого цеха остановился у перегородки, не заходя внутрь — заходить внутрь можно было только в спецобуви, а он был в своих сапогах, — и долго смотрел через прозрачную стенку.

Огромный, в белом халате, натянутом на плечи, с помятой пачкой сигарет в кулаке. Он мял её, вспоминая, что в цеху нельзя, и не выбрасывал.

— Лёха, — позвал он.

Я вышел к нему.

— Это оно?

— Оно.

Петрович смотрел ещё с минуту.

— Знаешь, — сказал он, — я на этом заводе с восемьдесят девятого. Пришёл после армии учеником слесаря. Тут тогда что делали? Редукторы, вентили, маски, клапаны. Железо и резина. Всё, что можно руками потрогать и молотком стукнуть.

Он кивнул на прозрачную стенку.

— А там у тебя мужики в тапочках ходят и провод к руке привязывают.

— Так надо, Петрович.

— Да я понимаю, что надо. — Он смял пачку окончательно и сунул в карман. — Я не про то, Лёха. Я про то, что мы теперь другой завод.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.