Зона Отчуждения: Форпост Воронцова

Глава 3. Переговоры на нейтральной полосе

Тень от частокола лежала у самых кольев, короткая, в ладонь, — значит, полдень или около того.

Нож я вынул из-за пояса, со спины, и вышел он только с третьего рывка, потому что тряпица на лезвии зацепилась за ремень. Я положил его на перевёрнутый стол, на самую середину, чтобы видно было и от пролома, и от щели в досках. Топор тоже снял с ремня и положил рядом, зазубриной вверх.

— Смотрите все, — сказал я. — Ничего не беру.

— Я смотрю, — сказал Тимофей от досок. — Я и вчера смотрел, как ты его брал.

— Вчера — вчера.

Тимофей подошёл, взял нож со стола, повертел, размотал тряпицу, посмотрел на кромку и намотал обратно, тем же концом внутрь.

— Он тебя всё равно обшарит.

— Не станет. Я сам вышел пустой, при всех.

— Ну да. — Он положил нож обратно, только к краю, ближе к пролому. — Камня я так и не нашёл. Тут одна щебёнка мелкая. Я гвоздь обухом бил — он в кладке вбок ушёл.

Аглая сидела у стены. Вставать ей было не с чего, и всё-таки она встала. Держалась за кирпич, пока разгибалась, и постояла, глядя мимо меня, пока не перестало плыть.

— Рукав, — сказала она. — Заверните.

Правую руку я ей подал. Рукав был оторван по локоть, и полоса от её рубахи лежала на четырёх старых рубцах и на борозде, а борозда в середине мокла и выходила наружу на два пальца, ниже повязки.

— Открыто, — сказала она. — Он это первым увидит.

— Пусть видит.

— Не пусть. — Она размотала старую полосу, свернула её, сунула за пазуху и достала серую тряпку, которую сложила вчетверо. — Тряпок было четыре, а стало три. Эту я на ночь Игнату берегла.

— Аглая Никитична.

— Я не спорю. Я говорю, сколько их. — Она мотала быстро, в три оборота, и узел вывела на внешнюю сторону, чтобы не приходился под ладонь. — Руки у меня трясутся, вы уж не смотрите.

— Я на руки и смотрю.

— Тогда смотрите. — Она подтянула узел зубами. — Так они увидят серое чистое. Мясо им смотреть незачем. Пальцами не двигайте, пока идёте. Дожмёте — разойдётся, а мотать больше нечем.

Прохор сидел у боковой щели с пикой у бедра.

— Юрий Аркадьевич. До середины сто шагов?

— Около.

— Я вчера ночью считал, у меня выходило девяносто до канавы и ещё сколько-то. — Он поддёрнул пику к себе. — Я к тому, что если бежать оттуда, то бежать вам сто шагов, а он сзади с дробовиком.

— Знаю.

Тимофей стал у прутьев и взял меня за левый локоть.

— Знак, — сказал он. — Дошёл, встал, говоришь — подними левую. Значит, стоим. Правую поднял — мы за тобой не идём, мы валимся к пролому и держим щель, а ты беги.

— Правую я выше пояса не подниму.

Он посмотрел на мою правую руку, на серое чистое, и промолчал.

— Тогда так: левая вверх — хорошо. Правая как получится — бежим. Хоть локтем поведи, хоть в сторону.

— Локтем — это и есть жест, — сказал я. — Он на любое движение может двинуться.

— Он на любое двинется, если ты будешь молчать. — Тимофей отпустил локоть. — Прохор в щели, я у доски. Больше у меня ничего нет.

Игнат поднялся у прутьев сам — на левой ноге, упираясь пяткой, и правую подтащил следом.

— Я с тобой.

— Лежи.

— Я его слышал. Ты его два слова слышал, а я — как он смену разводил. — Он говорил сипло, коротко, и переждал, пока отпустит. — Я по двум словам скажу, он или не он.

— У тебя швы ниже колена разошлись.

— Разошлись. Я не бежать иду, я стоять иду.

Я считал, пока он молчал. Сто шагов туда он пройдёт, а если оттуда бежать, он не побежит, и его придётся или бросить, или тащить, и тогда нас снимут обоих. Это я посчитал быстро.

Другое считалось хуже. Условия он скажет один раз, повторять не станет. А память у меня с месяца дырявая: час целиком выпал, и где он — не знаю до сих пор.

— Пойдёшь, — сказал я. — Стоишь за моим левым плечом и молчишь. Слушаешь и запоминаешь слово в слово. Пересказывать будешь ты.

— Понял.

— Нож отдай.

Он вынул из-за пояса нож Тимофея — тот, что обещал вернуть, — и положил на стол рядом с тем, первым. Легли они накрест, рукоятками в разные стороны.

За стеной капнул кран.

Полез я боком и правым плечом опять зацепил доску, Игнат за мной, и уже в щели он повернулся к Прохору.

— Место моё не занимай, — сказал он. — Я вернусь и лягу.

Сто шагов я считал шёпотом, иначе сбивался. На сорок втором Игнат стал отставать, и я остановился и подождал, не оборачиваясь.

Посередине лежали обломки плит — три штуки, одна на другой, с торчащей арматурой, гнутой в одну сторону. Мы стояли у них с нашей стороны, а они подошли со своей. Сивоок был в шинели без петлиц, подпоясан верёвкой, и ружья при нём не было. Второй шёл сзади, ниже его на голову, борода у него слиплась в две пряди, и он всё щёлкал костяшками пальцев, перебирая одну руку за другой.

— Один на один сказано, — сказал Сивоок.

— У меня раненый. Он свидетель, — сказал я. — У тебя тоже второй.

— У меня тоже свидетель. — Он посмотрел на мою правую руку, потом на босую ступню и со ступни глаз не сразу убрал. — Ладно. Слушай, чего мне надо, и не тяни: вода из цистерны и угол раненому дня на три. Больше ничего. Развалины ваши мне не нужны.

— Развалины нам самим нужны.

— Я и говорю. — Он присел на плиту, вытянув ногу. — У меня пятеро. Один лежит и не встанет, второй его тащит. Штурмовать твой частокол я не пойду, я не дурак, я на него сегодня утром с отвала смотрел. У тебя там доски забиты в кладку, у тебя щель одна.

— Две.

— Две так две. — Он повёл рукой. — Мне бы и одной хватило, если бы я людей не считал. Я их считаю.

Тот, что с бородой, щёлкнул костяшками.

— Данила Гаврилыч, ты про воду скажи. Доски потом, — сказал он. — Мы тут стоим, а Федот там лежит.

— Сказал уже.

— Ты сказал, а они не ответили.

Я считал дальше. Всю воду не отдадим, кран у нас один. Да и прогнать их нечем — двое на ногах, и один из этих двоих на швах.

— Вода общая, — сказал я. — По очереди. Середина между нами — полоса нейтральная, на неё ни ваши, ни наши без слова не заходят. У цистерны не сходиться: если там ваш — наш не идёт, если наш — ваш ждёт. Один человек, не двое. С ведром или флягой, без топора.

— С ведром.

— А ведра у вас есть?

— Котёл есть, — сказал бородатый. — Дырявый с одного края, но воду держит, если не по край.

— Ерофей, — сказал Сивоок.

— А что? Пусть знают, с чем мы придём, а то потом скажут — крадёмся.

Сивоок помолчал и кивнул мне продолжать. Я продолжил медленно: придумал я это ночью, и ночью выходило складнее.

— Дальше — щебень. Отсюда до корпуса и первые завалы — всё наше. Мы там третью неделю ходим, мы там банки брали, я оттуда доску нёс. За западную гряду — ваши. Туда мы не пойдём, и вы к корпусу не пойдёте.

— Стой. — Ерофей щёлкнул костяшками и шагнул к плите. — Ты что, нам гряду суёшь? Гряда — это в глубину. Там через распадок марево стоит, я его видел. И вода дальше не капает.

— Там не хожено, — сказал я. — Значит, и не выбрано.

— А потому и не ходят, что там некому. Кто ходил, тот и остался. — Он повернулся к Сивооку. — Данила Гаврилыч, у первых завалов капли берут, за них на кордоне хлеб дают, а у него они. Он их себе взял, а нам гряду.

— Капли я в первых завалах не находил, — сказал я. Это было верно: то, что у меня лежало за пазухой, я нашёл не там.

— Ты и не искал.

— Не искал.

Игнат за моим левым плечом сипнул — коротко, будто подавился, но я не обернулся.

На Ерофея Сивоок только посмотрел, и тот отступил на шаг, стал глядеть в сторону отвала и костяшками больше не щёлкал.

— Гряда, — сказал Сивоок. — Ладно. Гряда так гряда. — Он поднялся с плиты в два приёма, упёршись ладонью в колено. — Я тебе прямо скажу, чтобы ты потом не думал, что перехитрил. Я бы у тебя и завалы взял, и барак взял, если бы у меня было чем. Нечем. Я двоих не хочу оставить на этом щебне, чтобы третий их таскал.

— У нас так же.

— Оно и видно. — Он мотнул головой на мою руку. — Раненый мой ляжет где?

— В бараке у стены, за вторым рядом коек. Один. Остальные ночуют у себя.

— Один.

— И тот, кто его носит, — сказал я. — Занесёт и выйдет.

Ерофей отозвался от отвала, не оборачиваясь:

— Ладно. А обратно его как, если к утру помрёт?

— Скажем.

— Скажете. — Он щёлкнул костяшками. — Ну хоть на этом слово дайте.

— Слово, — сказал я. — В тот же час придём и скажем.

— В тот же час, — повторил Ерофей. — Ну ладно.

Игнат толкнул меня локтем в спину, пониже лопатки, и локоть не убрал, надавил ещё раз, в то же место. Оборачиваться я не стал, а только повёл глазами вправо, туда, куда он давил.

Между нами и бараком, шагах в семидесяти, лежали обломки от третьего пролёта — плиты друг на друге, и между ними проходы. Я их знал, я по ним воду носил. В одном таком проходе шло тёмное — шло низом, не поднимаясь, короткими переходами: две плиты — стоп, ещё две — стоп. И шло оно мимо нас, забирало вбок, в обход, к цистерне, туда, где бетонное ограждение и щель, в которую я утром вылезал боком.

— Так вот про воду, — сказал я Сивооку, и голос у меня не сел. — Кран у нас один. Он капает. Набивки у нас нет, мы третьи сутки...

Сивоок обернулся раньше, чем я договорил. Смотрел он не туда, куда я: он глянул на Игната и по его лицу сам нашёл место.

— Митяй! — сказал он в обломки.

Крика не было, сказал он так же, как ночью говорил про караул, и от плит до нас было шагов семьдесят, и всё равно тёмное встало. Оно не вышло на свет, а замерло между двумя плитами, в тени, и там осталось. Я видел край плеча и больше ничего.

— Митяй, — сказал Сивоок ещё раз, тише, будто для себя. — Я тебя вижу.

Плечо ушло за плиту. Сивоок постоял, глядя туда, потом сел обратно — опять в два приёма, упершись ладонью в колено.

— Митяй Косой, — сказал он мне. — Мой. Восьмой месяц со мной ходит, и восьмой месяц у него руки сами. Крупного не берёт: крупное он не тронет, за крупное я его в прошлый раз... — Он не договорил. — А по мелочи не отучится. У меня из мешка сухарь брал — у меня из мешка, при мне. Федотов мешок рядом лежал, так нет, ему мой надо.

— Данила Гаврилыч, — сказал Ерофей от отвала. — Я говорил, чтоб он с нами шёл. Я вчера говорил.

— Говорил.

— Ну и вот.

— Я с ним после разберусь, — сказал Сивоок. — Сядет он у меня к огню лицом, вот и вся ему беседа.

Ерофей засмеялся коротко, одним выдохом, и опять стал смотреть на отвал. Сапог у него был подвязан бечёвкой поверх подъёма, в два оборота, и бечёвка ползла к носку. Он поддёрнул её, не наклоняясь, носком другого сапога.

Тёмное пошло обратно, всё так же, по две плиты, к их костру, и теперь я видел его лучше, потому что оно шло от солнца. Невысокий, в чём-то мешковатом, и в руках у него не было ничего длинного.

Я мог сказать вслух: у тебя человек в обход шёл, к моей щели, пока мы тут делим щебень. И тогда Сивоок должен был бы или отпираться, или ещё раз объяснять мне про сухарь, и мы простояли бы на этом до вечера, а раненого надо было заносить сегодня. Да и барак у меня был один, и кран один.

Я не сказал.

Но и то, что он мне сказал про дисциплину — двое до середины ночи, к огню лицом не садиться, — я в эту минуту передумал заново. Ночью я это слышал и поверил ему. Днём выходило так: он велит, и его слушают, а один при этом идёт мимо, и атаман узнаёт о нём тогда же, когда узнаю я.

Может, и не мимо. Может, ему велено было идти. Этого я не знал и знать не мог, и врать себе не стал: догадка, и всё.

— Раненого-то когда занесёте? — спросил я.

— Как договорим.

Игнат за плечом сипнул и переступил, и слышно было, как он тянет правую по щебню.

— Тогда договариваем, — сказал я. — Вода общая. Кран один, к крану ходите по одному и не ночью. Ближний щебень, до канавы, — общий: что нашли, то ваше. За западной грядой — ваше целиком, туда я своих не пущу.

— За грядой я был, — сказал Ерофей. Костяшки у него щёлкнули на обеих руках. — Там сарай пустой и две ямы. В ямах вода стоячая.

— Там был склад, — сказал я. — Под ямами кирпич и железо.

— Кирпич.

— Хорь, — сказал Сивоок.

— Я молчу. Я и говорю: кирпич он и есть кирпич.

Сивоок посмотрел на солнце, потом на меня.

— Сколько стоим?

— Пока раненый на ногах не будет.

— Он у меня месяц не будет.

— Тогда до первого, кто выстрелит.

Он подумал и кивнул — коротко, как ночью про караул. Я стоял на щебне босой ногой, переступал, чтобы не резало, и от этого кивка мне стало хорошо не по делу: кивнул как своему, как тому, с кем договариваются. И я начал ещё про порядок захода к крану и про то, кто кого предупреждает, говорил длинно и договорил бы до вечера.

От барака закричал Прохор.

Он закричал без слов — «а!» — и следом грохнуло: доска о доску, железо о кирпич, и я обернулся.

У боковой щели, с той стороны, где кирпич осыпается, лежал человек лицом в щебень. Тимофей стоял над ним на левой ноге, правую отставив, и держал его коленом между лопаток. Топор он держал в правой, обухом вниз, у самой земли.

— Митяй! — Сивоок встал с плиты в один приём, и лицо у него разом налилось краснотой. — Это что такое?! Отпустите его! Я сам разберусь!

— Разберёшься, — сказал Тимофей через поле. Голос у него сел, и он крикнул второй раз, ниже: — Разберёшься, когда я узнаю, чего он у моего частокола искал! Воды? Вот у него не вода!

Он поддел ногой и выволок из-под лежащего мешок — и мешок был наш. Тимофей встряхнул его, и в мешке пошло железом.

— Юрий Аркадьевич! — крикнул он. — Тут ножовка, тут два ключа, тут скобы! Это с полки!

Пошёл я туда быстро, да не вышло: правая ступня стала на что-то острое, я перенёс вес на левую, и быстрее шага не получилось. Сзади Игнат волочил правую, и щебень под ней шуршал ровно, без остановки.

— Стой! — сказал Сивоок мне в спину. — Слышишь, стой! Он мой человек!

— А лежит у моих кольев, — сказал я, не оборачиваясь.

Эти сто шагов я шёл долго, останавливаясь. Сивоок шёл параллельно, по своей стороне, и Ерофей за ним, и от костров поднялись двое. У бетонного ограждения Сивоок встал — не подошёл, встал, как договорено.

— Верни, — сказал он. — Верни человека, и стоим, как договорились. А нет — так и договора нет.

— Вора не отдам, пока не скажет.

— Он тебе не скажет.

Митяй лежал на боку. Тимофей стянул ему руки под локтями проволокой, той самой, с частокола, и скрутку прижал каблуком. Тощий, и роба на нём чужая, велика. Через правую бровь шёл шрам, а левый глаз он держал зажмуренным и не открыл, когда я присел рядом.

Я спросил его так, как спрашивал бы про поломку:

— Мешок ты взял с полки в бытовке или из барака?

Он молчал.

— Один шёл или послали?

Молчал.

С машиной так и выходит: спросишь коротко — получишь цифру. Тут я спросил дважды и не услышал ни «да», ни «нет», ни вранья. Он лежал и молча слушал, где стоит Сивоок.

Я поднялся, отряхнул колено и понял, что не знаю, что делать дальше.

— До утра, — сказал Сивоок от ограждения. — До утра он у меня в лагере, живой, или перемирия нет.

За стеной капнул кран, а потом ещё раз.

Солнце село в марево за отвалом, и от этого красным стало всё: щебень, доски частокола, проволока на руках у Митяя. Тимофей затащил его внутрь и посадил у второго ряда коек, лицом к стене, и сам сел напротив с топором на коленях. Аглая ложиться не стала, а сидела у кирпича и смотрела на пленного. Игнат лёг на своё место и правую ногу вытянул.

От щели Прохор сказал:

— Идёт. Один.

Я вылез. По нейтральной полосе, от их костров, шёл Ерофей. Пустой — ни котла, ни палки, — и руки он держал поднятыми на высоту головы, ладонями ко мне, и шёл медленно, чтобы это было видно от частокола.

Шагов за пять до кольев он встал, но рук так и не опустил.

— Данила Гаврилыч велел говорить, — сказал он. — Не требовать. Говорить.

Глава 4. Слово Хоря

Лом лежал у кладки, где я его и бросил ночью. Правая рука у меня была замотана серым, пальцы не гнулись — Аглая сказала: дожмёте, и разойдётся. Я подцепил лом левой у середины и так и понёс.

— Куда ты с ломом, — сказал Тимофей от коек. Он сидел напротив Митяя и не встал. — Он же с поднятыми пришёл.

— Пусть с поднятыми.

Я полез в щель боком, и доска опять взяла правое плечо. Босой ступнёй я встал в щебень: то острое, на которое наступил в полдень, сидело под большим пальцем и никуда не ушло.

Ерофей с места не сошёл, между нами было шагов десять. Руки он опустил к поясу, но ладони так и держал развёрнутыми ко мне, и когда я вышел с ломом, не убрал их и выше не поднял.

— Данила Гаврилыч велел говорить, — повторил он. — Ну я и говорю. Митяя Косого вернуть до утра. Целым. Ноги на месте, руки на месте, глаз какой был, такой и остался.

— Он у меня глаз сам не открывает.

— Это его дело, он и на кордоне так лежал. — Ерофей переступил и подтянул бечёвку на подъёме сапога — она опять поползла вниз. — Целым, я сказал. А если до утра его в лагере не будет, то Данила Гаврилыч сочтёт, что перемирие ваше — пустой звук, и придёт за своим сам. Это его слово, не моё. Моё бы короче было.