Однажды я не умер

Повесть

Трёхлетний карапуз семенил от лужи к луже, старательно шлёпал зелёными сапожками по воде и кричал, радуясь сверкающим на солнце брызгам:

– Лёп, лёп, лёп!

– Ах ты, «лёпа», опять весь вымок с головы до ног, – весёлая мама подхватила его под мышки, подняла, поставила на асфальт, – айда штаны менять, «лёпа» эдакий…

Город лежал в междуречье, на границе мордовских и муромских лесов, словно в зелёной колыбели. Он утопал в липовых скверах, тополиных аллеях, сиреневых зарослях, слушал ночами гул корабельных сосен. Канюки и коршуны безбоязненно селились в пригородных лесах, совы ночами ухали за окнами в парках и скверах, лисы на рассвете приходили поживиться к мусорным контейнерам, а вёснами лосихи приводили лосят прямо в городские дворы. Всё как в любом другом среднестатистическом среднерусском городке – колоколенка в центре наполовину уцелевшего монастырского подворья, Дом культуры и дом-со-шпилем сталинского ампира, Вечный огонь, стадион, пара кинотеатров, автоматы с газированной водой, сквер с фонтаном, в центре которого зимой и летом стояли легко одетые представители трёх человеческих рас, держа на вытянутых мускулистых руках железный земной шар; кварталы сталинок, окружённые хрущёвками, рафинадный строй девятиэтажек, россыпь финских домиков и деревенский самострой частных домишек вдоль по окраине.

Но стоит уйти за город и пересечь лесные дебри, везде, куда ни направишься, вскоре набредёшь на два ряда заграждений из колючей проволоки и контрольно-следовую полосу между ними. А если немного подождёшь, то обязательно увидишь, как вдоль полосы пройдут автоматчики, у одного из которых на поводке непременная крупная чепрачная или серая восточноевропейская овчарка. Ждать, однако, не стоит: заметят – заметут…

Понедельник

В одно прекрасное свежее августовское утро ты просыпаешься и, вместо того чтобы радоваться жизни, вдруг с непонятной тревогой осознаёшь – тебе уже за двадцать! Позади школа и пять лет, неизвестно куда подевавшихся, а что впереди – непонятно. То есть в том-то и дело, что как раз понятно – всё то же.

В понедельник Лёпа поднялся с тяжёлой головой и с мыслями о том, что всё это будет тянуться до самой смерти. Яичница с колбасой на завтрак, завод, цех, рассольник в столовой, домино и глупые матерные анекдоты в перекуры. Ну, кино, ну, танцы, девчонки разболтанные, сразу понятно, какие из них жёны получатся… Даже и думать не хочется. Ну, в санаторий в Судак на двадцать один день; в сентябре в деревню – деду картошку помочь убрать. И так до смерти? Грустно, товарищи, грустно, как сказал, кажется, А. П. Чехов. А даже если и не Чехов – какая разница, всё равно грустно. И даже печально.

Бросив ключ под коврик у двери, Лёпа вышел из подъезда и побрёл по не горячему ещё тротуару нога за ногу. Однако на полпути вдруг вспомнил про Ленку и сразу повеселел. После тренировки ему идти к ней домой. С ночёвкой. Первый раз.

С Ленкой их столкнуло совсем недавно на дурацком турслёте, в котором добровольно-принудительно пришлось поучаствовать от предприятия. То есть Лёпе принудительно. Ей-то эта комариная романтика как раз нравится.

Вечером, после соревнований, он тренькал на гитаре у костра и что-то там мурлыкал; а гитара на таких, как эта зеленоглазая, Лёпа заметил, действует, словно валерьянка на кошек. Вот и она подсела поближе, уставилась, улыбалась чему-то; пламя костра отражалось в её влажных малахитовых глазах.

Тут кто-то попросил Лёпу рассказать, как он Высоцкого хоронить ездил. А чего рассказывать, сел на поезд да и поехал. Пугали, что из-за олимпиады в Москву не пустят, но он не заметил, чтобы кого-то ловили и обратно отправляли. Нормально вышел с Казанского и добрался до места… Но вблизи Высоцкого, честно говоря, так и не увидел. Такая толпа собралась – не пробиться!

Всё почему-то как в тумане было. Жара стояла страшная, река из живых людей текла по тротуару, а милиция смотрела, чтоб на проезжую часть не сходили. И голос его из каждого открытого окна. Лёпа как во сне был… Не помнил даже, как обратно до вокзала добрался, как в вагон садился.

С Ленкой они после того турслёта стали встречаться каждый день. То на танцах в парке отдыха или в ДК, то в гостях у кого-нибудь, то на речке, на пляже, то бродили просто так по городу.

Она после школы устроилась на работу в парикмахерской, ученицей мастера, но летом поступила в здешний институт. В филиал МИФИ. Лёпа как-то спросил её, отчего не в столицу. Она в ответ пожала плечами:

– Да мне без разницы, а мать считает, что наш городок всё равно что район Москвы. Даже лучше – здесь спокойнее.

Тут она права – с городом им, конечно, повезло. Могли бы родиться где-нибудь в Урюпинске, или в Удоеве, или вообще в каком-нибудь Череззаборногузадерищенске на краю болота… Вот уж вообще тоска. А тут всё-таки город науки. Да ещё секретный. Да ещё с московским снабжением. Говорят, раньше даже прописка московская была. Но сейчас уже нет. Зато почти никакого дефицита. Разве что кофе… Почти коммунизм в отдельно взятом городке. Другое дело, что ни друзей, ни родственников не пригласишь. Отец рассказывал Лёпе, что первые годы даже в отпуск за зону не выпускали. Если только на похороны или в санаторий. В общем, закрытый город – он и есть закрытый город.

И вот вчера они допоздна гуляли по парку, а когда добрели до подъезда, выяснилось, что мамаша её уезжает в командировку, и, кося зеленоватым глазом, Ленка, как бы мимоходом, предложила:

– Завтра после работы приходи ко мне. На ночь. Только учти, я лошадка необъезженная.

– Да я, – не подумав, ляпнул Лёпа, – вроде не ковбой…

– Ишь ты, за словом в карман не лезешь! Придёшь?

– Приду, конечно, только после тренировки. Пропустить нельзя, сама знаешь.

В общем, в цех под мысли о вечере Лёпа прискакал даже раньше, чем обычно.

Да, начинался этот понедельник не очень чтобы, но потом как-то разгулялось. До обеда Лёпа слонялся по цеху – заявок не было, и он то в курилку забредёт, то во двор выйдет посидеть на скамеечке с мужиками, то на склад сходит. Тут главное мастеру на глаза не попадаться – этот работу всегда найдёт. Заставит кабель мотать на барабан, или грузить чего-нибудь пошлёт, или ещё что. Ближе к обеду прибежал из оформительского Агапит, попросил кусок цветного оргстекла согнуть. То есть настоящее-то имя его Олег, но все Агапитом зовут – больно уж он похож на героя «Отроков во Вселенной». Агапит из оргстекла чего только не выделывает – и плафоны для настольных ламп, и замысловатые накладки для электрогитар, и приборы настольные. Как он их только из цеха выносит? А гнуть оргстекло сам не умеет. Ну, Лёпа это в два счёта… Пока возились, и обед подошёл.

В столовую отправились вдвоём.

– В столовке девчонка новенькая, посудомойка, – Агапит ткнул Лёпу локтем в бок. – Ничего себе такая, симпатичная.

Лёпа её уже видел. Стройная, и личико симпатичное, но вот руки… Красные и шелушатся. Наверное, от горячей воды и соды. Или чем они там посуду моют. Жалко девчонку – кто на неё с такими руками позарится. Вот у Ленки руки – да, изящные, кожа гладкая. Вспомнив о Ленке, Лёпа даже подумал малодушно: может, пропустить тренировку-то? Разок. И сам же себя осадил: нельзя!

Работать после обеда никогда не хочется. Как говорится, до обеда борешься с голодом, а после обеда со сном. Хочется развалиться на скамейке у ворот цеха под густыми липами и смотреть, как воробьи дерутся из-за крошек, что народ с обеда принёс для них, да для синиц, да для почти ручных поползней. Хотя нет, поползней хлебные крошки не интересуют, этим подавай семечки подсолнечные. Он и присел было на зелёную изрезанную всевозможными глубокомысленными надписями скамью, но именно тут возникший из ничего мастер поманил пальцем – давай-ка сюда, бездельник, заявка поступила. И пришлось тащиться через полгорода в школьную столовую, ремонтировать отказавшую электромясорубку. До обеда это было бы хорошо: отремонтируешь, тебя здесь же и покормят даром. А если ты уже сыт, работать в пропахшей едой столовке – хуже нет.

Над мясорубкой провозились с напарником почти до пяти, и в цех мастер разрешил не возвращаться. Вообще-то в ремонтном цехе всё же лучше, чем, скажем, в токарном. Там с восьми до пяти как привязанный – у станка, у станка… А тут свободней – можно иногда по пути на заявку и сгульнуть куда. Без наглости, конечно.

Дома было тихо и пусто: младшие братья всё лето в деревне, а родители с работы вернутся позже. Бросив портфель с инструментом, Лёпа умылся, соорудил себе бутерброд с докторской колбасой и жевал его, запивая холодным молоком под бодрый голос из репродуктора. Диктор с воодушевлением вещал про Венецианский кинофестиваль, в котором примет участие советский фильм «Рассказ неизвестного человека».

Нарезая ещё один бутерброд, Лёпа усмехнулся – вспомнил, как младший брат, посланный в магазин за колбасой, попросил у продавщицы вместо докторской врачебную. Сметя крошки со стола и убрав в холодильник молочную пирамидку, он достал из шкафа сумку с кимоно. Своей формой Лёпа тайно гордился, поскольку у всех в секции самошитые кимоно были из тонкой, легко рвущейся бязи, и только у него изготовленное по профессиональным выкройкам дядей-портным из крепкого, плотного и приятно шероховатого репса. Не считая, конечно, сэнсэя; у того – настоящее фабричное кимоно, привезённое аж из Питера…

– Ить… ни… сан… си… го… року… сить… кать… ку… дзю!

На «дзю» Лёпа в унисон со всеми выбрасывал руку или ногу с особенно резким выдохом через нос – «хм-м!» или с придушенным криком «киа!». Десятый удар должен был быть самым резким и мощным. Город, работа, дом, даже Ленка на время словно бы пропадали. На стене висел флаг школы шотокан с изображением кулака и иероглифами; с портрета на парней в самодельных разнокроеных кимоно иронически смотрел Фунакоши, основатель школы шотокан. Здесь была особая зона, которая никак не пересекалась с обычной жизнью за окном.

Тренировка длилась три часа, за это время отдохнуть можно было лишь два раза; сэнсэй говорил «минута!» – и ровно минуту можно было ничего не делать. Кто-то просто стоял, кто-то садился в позу лотоса, а кто-то валился на деревянный пол и лежал в изнеможении, пока не прозвучит команда на построение. Такие нагрузки выдерживал не всякий. А если учесть ещё и обязательные спарринги, во время которых тебе могли заехать и кулаком, и пяткой практически в любое место… В общем, осенью в группу набиралось человек по сорок, а к Новому году оставалось порой меньше половины.

«Ить!» – правая нога плавным движением вперёд, одновременно крепко сжатый кулак левой руки от пояса резко, с выдохом, выбрасывается на уровень солнечного сплетения. «Ни!» – правая рука от пояса взлетает по дуге вверх, защищая голову жёстким блоком, «ударный» кулак возвращается к поясу. «Сан!» – левая нога вперёд, вылетает правый кулак, левая рука к поясу. «Си!» – блок…

Ровный голос сэнсэя, шелест кимоно, хлопки широких рукавов в момент ударов, сдавленное «киа!» – всё ритмично, слаженно, чётко – это завораживает, погружает в какой-то транс; стоит втянуться – и уже почти перестаёшь ощущать усталость, словно энергия всех передаётся каждому. И хотя к концу тренировки пот льёт ручьями, силы откуда-то находятся. Кто выдерживал три таких тренировки в неделю в течение полугода, из секции сам не уходил никогда. Другое дело, что могли и выгнать – дисциплина в школе была железная.

– Тут вам не комсомол, – говаривал староста группы Борис Собакин, – тут всё по-настоящему.

От стадиона до Ленкиного дома с полчаса хода. Если бодрым шагом и если через парк и висячий мост.

Лёпа любил гулять по вечернему городу не торопясь. Особенно в дождь. Идёшь, дождик шуршит по асфальту, по листьям тополей и лип, серебрится в свете фонарей, пахнет травой и близкой речкой – хорошо. Лёпе казалось порой, что город – продолжение его квартиры, до́ма; всё знакомое, близкое, сто раз хоженое, с улицы в переулок пройти, словно с кухни в комнату. Идёшь, думаешь, мечтаешь о чём-то… Вот пройдёт ещё двадцать лет – что будет? Будешь ли идти по этой самой улице снова или другую улицу на краю света доведётся топтать? И каким ты станешь тогда?..

Но сегодня Лёпа пролетел весь путь минут за пятнадцать, не видя ни лип, ни тополей, ни колокольни с антенной на макушке вместо креста, отражавшейся в тёмной воде реки.

Ленка открыла дверь, едва он нажал на кнопку звонка.

Мать у Ленки работает в горкоме партии. Секретарём по идеологии. И Лёпа, конечно, не их поля ягода, он понимает. Да и Ленка понимает, хоть и говорит, что ей всё равно. У Лёпы дома две полки с книжками. А тут – целых четыре книжных шкафа – битком. Лёпа, увидев такое богатство, про всё забыл. Столько книг в одном месте в обычной квартире Лёпа видел, пожалуй, только у Веры. Но у Веры мама – директор школы.

Лёпа трогал корешки, читал названия; некоторых авторов он знал, но бо́льшая часть была внове или слышал, но не читал. Одна тоненькая лежала поверх томов. Лёпа взял, прочитал вслух:

– «Один день Ивана Денисовича»… – крикнул возившейся на кухне с чайником Ленке. – Интересная книжка?

Девчонка выглянула из-за дверного косяка:

– А, Солженицын? Вещь!

– Дашь почитать?

Ленка неожиданно замялась:

– Понимаешь, Лёп, эту книжку нельзя из дому выносить. Она как бы… запрещена.

– А как же она у вас?

– Ну, мать же секретарь горкома.

Лёпа неожиданно для себя обиделся:

– Ну да, мы-то второсортные, малограмотные… Ненадёжные, в общем…

Ленка помолчала, потом сказала:

– Бери, но только на два дня, к приезду матери вернёшь. И никому не показывай, тут у них на днях какое-то ЧП приключилось. Очень серьёзное. Так что она на взводе.

– А что за ЧП?

– Не знаю я, но что-то очень серьёзное, она как раз по этому поводу и уехала в Горький.

– Лёп, а ты слышал про Чёрного человека? – спросила Ленка, когда они сели ужинать. – У нас в парикмахерской болтают невесть что.

– Слышал, – усмехнулся Лёпа, – да у меня сосед его видел! Дядя Коля. Шёл после второй смены домой через низину, а он из кустов вышел. Дядя Коля говорит, так дёрнул, что сам не знает, как дома оказался. Я его расспрашивал, как и что, а он говорит, что и не помнит толком ничего, испугался сильно. Только что высокий – больше двух метров, в чёрном балахоне, и глаза светятся.

– У нас в парикмахерской говорят, с какой-то площадки сбежал, эксперимент проводили, и вот получилось…

– Да у вас в парикмахерской наговорят. Не знаю, что это за тип, но не думаю, что тут мистика или ещё что. Я бы вообще не поверил, если бы не дядя Коля, он в будни не пьёт, да и вообще не врёт.

– А что ж его не поймают?

– Анекдот помнишь про неуловимого Джо? Что, поймать не могут? Да кому он на фиг нужен… Рано или поздно выяснится.

– Да, наверное. А мне даже интересно, если тут что-то потустороннее.

Ну такая вот она – Лёпина девчонка, всё ей тайны, путешествия, мистика…

В спальне горел слабенький оранжевый ночник, делая комнату уютной и немного таинственной.

– Раздевайся, ложись, – кивнула Ленка на тахту, застеленную покрывалом «под тигра», и вышла. – Я сейчас, только в ванную загляну.

Лёпа, прислушиваясь к гулу воды за открытой дверью, быстро сбросил с себя всё и нырнул под покрывало. Плеск в ванной стих, и через секунду в комнату вошла голая Ленка. Она картинно встала у косяка и, улыбаясь, посмотрела на Лёпу.

– Ну как, красивая я?

– Ещё бы, – вполне искренне отозвался Лёпа.

– Если бы я не боялась, что тебя посадят за порнографию, я бы тебе попозировала на фото.

Она щёлкнула выключателем, ночник погас, но сквозь шторы пробивался свет уличного фонаря и играл бликами на летней бронзовой коже девчонки. Кожу эту хотелось гладить и целовать, чем Лёпа немедленно и занялся…

Он, хоть она и сказала, что кобылка необъезженная, был у неё не первым. Да и она у него была не первой.

Первый раз это случилось с Лёпой два года назад, в санатории. Он тогда собрался в свой первый отпуск, и в профкоме ему предложили путёвку в Судак. Конечно, зима не самое лучшее время для Крыма, но очень хотелось увидеть не виденное с детства море.

Познакомились, кажется, на третий день. Собственно, это она пригласила его вечером на танец, ну и…

Он плохо помнил, что тогда было. Хмельные дни и ночи пролетали мимо сознания. Сырая зимняя набережная, солёный ледяной ветер, терпкое вино в сумрачной «Бочке» под вечной генуэзской крепостью, зубчато зависшей над посёлком.

Она была заметно старше, всё время смеялась и подшучивала над Лёпой, а когда садилась в автобус до Симферополя, плакала. Но адреса не попросила. И своего не оставила…

Ленка уснула, прижавшись к нему горячим боком. За окном неестественно зеленела лохматая липа в подрагивающем неоновом свете фонаря, иногда проезжала запоздалая машина. В ночной заоконной тиши Лёпа услышал далёкий гул взрыва. Оконные стёкла отозвались тоненьким дребезгом. На одной из лесных испытательных площадок взорвали очередной заряд. «Вот бы интересно посмотреть, как это у них там», – уже засыпая, подумал Лёпа.

Вторник

Тонкий солнечный луч медленно полз по подушке. Вот он коснулся щеки, согрел её, переполз на веко. Зелёный затуманенный глаз открылся, и Ленка, приподняв голову, оглядела разметавшегося во сне Лёпу. Что-то тепло отозвалось внизу живота, и Ленка принялась легонько кусать Лёпу за ухо. Лёпа открыл глаза и улыбнулся…

В цех вбежал запыхавшись. Успел. А торопиться-то и не стоило. Мастера вызвали в управление на какое-то срочное совещание, и народ слонялся без дела. Говорили, что мастеров и начальников других цехов тоже погнали на совещание и что случилось что-то «из ряда вон». Ну, случилось и случилось, нашим легче; Лёпа вышел под липы и, достав из портфеля книжку, через минуту уже слышал посвист вьюги, скрип снега под ногами серой колонны в ватниках, хриплые голоса надзирателей, и даже морозец вроде пробежал меж лопатками…

Ближе к обеду из оформительского прибежал Агапит:

– Лёпа, тебя к телефону, Вера.

Странно, Лёпа давал ей свой рабочий, но не ожидал, что Вера ему позвонит.

Оказалось, закоротило утюг и в результате вырубился свет во всей квартире. Вера позвонила в ЖЭК, да там ей ответили, что электрик сможет подойти только к вечеру.

Быстрым шагом до Вериного дома минут десять, прикинул Лёпа и решил у мастера не отпрашиваться. Вряд ли его за полчаса до обеденного перерыва хватятся.

Лёпе нравилось бывать у Веры. Были они ровесниками, учились в одной школе, в параллельных классах, но Лёпе казалось, что она старше. Как-то в школьной библиотеке Вера увидела, как Лёпа листает журнал «Знание – сила», и сказала:

– Оригинальный журнальчик. Учёным стать хочешь?

– Неа, – чего-то засмущался Лёпа, – тут про природу, про животных иногда интересно пишут.

– А, природу любишь, – улыбнулась Вера, – Сетона-Томпсона читал?

– Читал.

– А Джеральда Даррелла?

– Конечно.

– А Фарли Моуэта?

– Не-ет. А кто это?

– Канадский писатель. Жил среди волков и написал про них книгу. «Не кричи: „Волки!“».

Книжки этой в школьной библиотеке не оказалось, и Вера принесла ему её из дому. Не сказать, что они очень уж подружились, но приятельские отношения у них завязались. Вера «подкармливала» Лёпу интересными книжками из домашней библиотеки, а чем он был ей интересен, он и сам не понимал. Мама у Веры – директор школы. Не той, в которой они учились. А отец – большой начальник в Управлении, в Красном доме, как его все называли в городе. Вера не чванилась, познакомилась даже с Лёпиной компанией, несколько раз приходила посмотреть их тренировки в секции карате. Вообще-то посторонних на тренировки не пускали, но отец сэнсэя тоже был из Красного дома, так что…

Всё в квартире Веры было просто, но как-то… солидно, что ли. Всё к месту, всё удобно.

Правда, вот семь слоников на пианино казались Лёпе не к месту. Не интеллигентские слоники.

– Слоники – это же мещанство, – так он и сказал однажды.

Вера в ответ усмехнулась:

– Мещанство не в слониках и вообще не в вещах, а в самом человеке, в его отношении к вещам. Этим слоникам знаешь сколько лет! Они маме от бабушки достались. Дореволюционные слоники.

Сняв в прихожей ботинки и отказавшись от тапочек, прошёл в комнату, подмигнув по пути желтоватым от времени слоникам, и взял утюг. Ну конечно, матерчатая оплётка провода перетёрлась и измахрилась, а резиновая растрескалась. Медные жилки выглядывали из оплётки, одна из них почернела. Ну да – «коза», короткое замыкание. Лёпа пошёл к счётчику, вывернул пробки.

– Новые есть? – спросил он у наблюдавшей за ним Веры.

Вера порылась в тумбочке, в ящиках комода:

– Кажется, нет.

– Ну, поставлю пока «жучок», – Лёпа покопался в портфеле, отыскивая подходящую проволочку. – Но нужно купить пробки и заменить.

Потом он занялся утюгом. Зачистил обгоревшие концы, плотно прикрутил их к клеммам и тщательно замотал синей изолентой. Потом подтянул оплётку и закрепил её чёрной – в цвет шнура – изолентой.

– Как новенький! – сказал он Вере и воткнул (Вера зажмурилась) вилку в розетку. – Готово, работает…

Вера хотела накормить его обедом, но Лёпа отказался. Сказал, что торопится, на самом же деле постеснялся. Один раз он обедал здесь и до сих пор помнил чувство собственной неполноценности. Всё было не так, как дома. Первое наливали не из кастрюли, а из специальной супницы, рядом с приборами лежала салфетка, с которой он не знал что делать. Тарелку, доедая суп, наклоняли не к себе, а от себя, и чего уж говорить про нож и вилку… В общем, это был не обед, а мучение.

Вот странно, все говорят про равноправие, про то, что при социализме все равны. Но какое же равенство, если даже обедают все по-разному. Не говоря уж о том, что у Вериного отца бежевая «Волга», а у Лёпиного отца – мотоцикл Иж с коляской. Или вот Ленкиной матери можно читать Солженицына, а ему, Лёпе, нельзя. Конечно, Лёпе живётся значительно лучше, чем какому-нибудь негру его возраста где-то в Оклахоме, тут спору нет, но всё же…

В обеденный перерыв за Лёпой заехал на рафике Лёня-Челюсть. В салон уже набилась вся компания, включая Колёсика и Наташку. Лёпе сунули в руки бутылку молока и полбатона с куском колбасы:

– Ешь по дороге, купаться поедем на Варламовку, – свою порцию «обеда» Колёсик уже доедал.

Рафик весело бежал по шоссе, промелькнули окраинные девятиэтажки, потянулся густой хвойный лес с узкими прямыми просеками, ведущими к закрытым площадкам. Дорога вела на выезд из города в сторону Мордовии, к КПП, а на полпути как раз и расположилось небольшое лесное озерцо. Вообще-то это было не озеро, а пруд. Его давным-давно соорудили монахи. Отец, помнится, рассказывал, что здесь, на берегу Варламовки, жил знаменитый монах – то ли Назарий, то ли Герман, который потом уехал и стал православным проповедником на Аляске. Откуда это стало известно отцу, Лёпа спросить как-то не догадался. А вот клады, спрятанные монахами в монастыре, они в детстве искали, облазили все закоулки, галереи и «ходы», которые только смогли обнаружить. В одном из таких «ходов» – видимо, в печном дымоходе – Лёпа однажды застрял, напугавшись до полусмерти и напугав тогдашних своих дружков – Игоря и Васю. Странно, думалось Лёпе, вот были друзья не разлей вода, а потом вдруг незаметно раздружились. И не ссорились, не ругались, просто перестали встречаться непонятно по какой причине.

– А говорят, там, в Варламовке, вода с радиацией, – сказал осторожный Саня. – Там же грязная площадка… Вроде бы даже рыбу двухголовую вылавливали…

– Ну и что? – засмеялась Наташка. – Тебе, например, вторая голова не помешала бы.

– Тебе самой и три мало было бы, – огрызнулся Саня.

– Враньё всё это, – подал из-за руля голос Лёня-Челюсть, – у меня там батя всю жизнь работает, у них специальные очистные есть, и всё уходит в другую сторону, в заповедник.

Лёпа вспомнил деревенские разговоры о городе. Мол, всё там – и заводы, и лаборатории, и даже аэродром – под землёй, везде радиация, поэтому и зарплаты немыслимые.

Никаких подземных аэродромов и заводов здесь, конечно, не было, а вот зарплаты хоть и не немыслимые, но хорошие, да ещё к ним двадцать процентов «зональных» приплачивают. Как бы за неудобство проживания за колючкой.

В прозрачной, с приятной зеленцой воде было хорошо остывать от августовского зноя. Лёпа отплыл чуть в сторону, набрал полную грудь воздуха и, нырнув, ухватился за донную корягу. Он принялся считать – один, два, три… Воздух рвался из лёгких, сердце начинало стучать в висках. На пятидесяти Лёпа вынырнул, недовольно отфыркиваясь. Меньше минуты – мало. Он снова глубоко вдохнул и, нырнув, с открытыми глазами поплыл к купающимся. Ближе к пляжу вода слегка помутнела, но он увидел среди множества белых двигающихся ног стройные ноги Наташки. Он хотел было ущипнуть её за круглую ягодицу, но, вспомнив про Ленку, передумал и вынырнул прямо перед ней, слегка испугав.