Однажды я не умер

– Фу ты, водяной! – брызнула в него Наташка. – Опять ныряешь!

Лёпа вышел на берег, нужно было обсохнуть до отъезда. Он отошёл за ежевичник, тянущийся вдоль берега, и, сняв трусы, хорошенько отжал их.

Задрав голову и зажмурив глаза, постоял под пробивающимися через сосновые кружева солнечными лучами, и ему вдруг представилось, как по тропке бредёт в чёрной рясе согбенный старый монах. Вот сосны те же, озеро то же, песок, а где он – монах, уехавший на Аляску, вспоминал он потом эти сосны и это озерцо?

Лёпе нравилось здесь, нравился этот лесной, настоянный на сосновой смоле, горячем песке и зацветающей воде дух. Хорошо, нанырявшись вдосталь, броситься грудью на горячий песок, закрыть глаза и слушать крики купающихся, плеск воды, плотный гул леса; или, повернувшись на спину, смотреть и смотреть, как в сатиновом, отцветающем к осени небе плывут ватные белоснежные облака. Куда плывут, откуда… Нет для них ни КПП, ни колючей проволоки, не страшны им остроухие восточноевропейские овчарки…

На обратном пути Саня с Юрцом заспорили про Жана Татляна. Юрец утверждал, что Татлян француз, имя-то французское, а Саня говорил, что еврей. Никто, конечно, толком не знал, и спор был глупый, но весь рафик включился в свару, пока Наташка не сказала:

– Чего вы спорите, дурачки, – армянин он. А родился в Греции.

– Как это, армянин – и в Греции, и откуда ты знаешь?! – вскинулся Юрец.

– От верблюда! У мамки журнал был, где про него было написано всё. И пластинок куча. Это сейчас он запрещённый, а тогда, десять лет назад, знаменитый был на весь СССР, пока во Францию не уехал.

– А чего он уехал?

– Не знаю, говорят, зажимать стали…

Тут опять заспорили. Правильно зажимают или неправильно. Колёсик был категоричен:

– Этих диссидентов нужно всех за шиворот и – на фиг из страны! Не нравится – другим не мешай.

Эх, Малыша здесь нет, улыбнулся про себя Лёпа, вот бы сцепились! Малыш говорил: я за советскую власть, но без легавых и начальников, и чтоб за границу ездить можно было всем, а не только избранным. Но бывший Лёпин одноклассник Миха Малышенко в эту компанию почему-то не вписывался.

Когда уже подъезжали, не споривший Лёня-Челюсть очень кратко подвёл дискуссии итог, сказав:

– Предатели. Денег больше хотят, и всё. Вон Высоцкого тоже зажимали, а он не уехал, несмотря на Марину Влади.

В цехе Лёпу уже ждал Агапит с очередной поделкой. Заявок не было, и Лёпа принялся помогать приятелю.

– Лёп, а давай за Чёрным человеком охотиться, – предложил заглядывающий через плечо Агапит. – У меня бинокль есть, устроим засаду. Он ведь в основном в нашем районе появляется, вчера опять кого-то до полусмерти напугал. Можно, например, на крыше тира засесть.

– Ты как маленький, может, ещё за привидениями поохотимся?

– Вот ты не веришь, а привидения существуют, – обиделся Агапит, – просто учёные пока зафиксировать не могут. И объяснить. Ну не хочешь – и не надо, я Миху-Малыша позову, он пойдёт.

«Кстати, о Малыше, – подумал Лёпа, – не забыть после работы забежать к нему за нунчаками».

Малыш выточил нунчаки из бука, отполировал, и зализанную шестигранную поверхность боевых палок приятно было ощущать ладонями. Скреплены они были сыромятным ремешком.

– Прочные? – спросил Лёпа, осматривая места крепления ремешка. Узлы казались надёжными.

– А то, – отозвался Малыш, – фанеру-трёхслойку пробивают, я попробовал, никаких сколов, и ремешок не протирается. Будь спок.

Лёпа вышел на середину комнаты, посмотрел, не заденет ли люстру, и принялся крутить нунчаки, ускоряя их пропеллерное вращение почти до прозрачности. «Завтра на тренировке ребятам покажу, – думал он, – не хуже, чем у сэнсэя…»

– Классная штука, – покачал головой Малыш, – нужно, пожалуй, и себе такие сделать. Научишь?

– Запросто.

– Слушай, пакеты не нужны? – спросил Малыш, когда Лёпа собирался уходить. – Смотри, есть с цветами, с «Мальборо», с Парижем и с джинсовой жопой.

Лёпа знал, что Мишкин брат фарцевал, и, хотя в душе дела этого не одобрял, иногда всё же пользовался возможностью прикупить дефицита. Именно так у него появилась пластинка Высоцкого, выпущенная в Болгарии.

Пластиковые пакеты в городе появились недавно и были «последним писком». Оно и понятно – одно дело с авоськой идти, и совсем другое – с ярким красивым пакетом.

– Почём?

– Вообще по пятёрке штука, но тебе за трёшку отдам.

– Беру вот этот, с джинсой, трёшку потом отдам, нет с собой.

Подарю Ленке, решил про себя Лёпа.

Ленкина мамаша вернулась из Горького раньше, чем планировала, и Лёпа наотрез отказался идти вечером в гости. На Ленкины уговоры отвечал:

– Что за смотрины?! Не кони гоней, успеем ещё познакомиться. Давай лучше в кино сходим, в «Октябре» «Территория» идёт, я книгу читал – мне очень понравилась, про геологов, золотоискателей.

– Читала. Олег Куваев, да, хороший роман.

Ленкиной матери Лёпа не то чтобы побаивался, а как-то не понимал, как себя с ней вести. Отец хоть и сам бригадир, нет-нет да и скажет «поближе к кухне, подальше от начальства». Вот задаст она ему какой-то каверзный вопрос, а он и не найдётся, что ответить. Не хотелось перед Ленкой простаком выглядеть.

В кино они не пошли, просто бродили по городу, ели мороженое в кафешке, потом сидели у реки. Ленка снова завела разговор про Чёрного человека; будто бы какого-то дядьку после встречи с ним увезли на скорой с сердечным приступом. А Лёпа рассказал про совещание, на которое утром гоняли начальство из цеха. Решили, что это из-за того самого ЧП. Но что за ЧП, Ленка не знала.

– Мать ходит злая, – пожаловалась она, – бурчит что-то под нос, но ничего не рассказывает, узнаешь, говорит, когда время придёт.

Прощаясь, они долго целовались в подъезде. Лёпа трогал девчонку и задыхался от нежности.

– Мать скоро в санаторий уедет, – отрываясь от Лёпы, пробормотала Ленка, – вот тогда…

Словно пьяный, он бродил по улицам, не узнавая их, и потихоньку успокаивался.

Совсем уже запоздно Лёпа забрался на чердак. И, как и ожидал, при жиденьком огоньке свечи увидел там всех: и Колёсика, и Папулю, и Санька, и Юрца, и Малого… Сидели вокруг положенной на кирпичи двери и слушали Наташку – спортсменку и красавицу, непонятно отчего якшавшуюся с дворовой шпаной. А та вещала о том, что в городе разоблачили молодёжную подпольную организацию «Феникс».

– Всех повязали! – сверкая глазами, энергично сипела Наташка. – И главное, все – дети научников! И все комсомольцы! Из рабочих только один паренёк, и то ему так голову запудрили… Говорят, теперь их посадят, а родителей, несмотря что заслуженные, из города – в двадцать четыре часа…

Лёпа слушал и не верил. Но мамаша у Наташки работала бухгалтершей в Красном доме, где сидело начальство, и знала всё. В голове не укладывалось: как это – в Советском Союзе, в секретном городе, комсомольцы, и – такое!

На двери, застеленной газетами, стояла бутылка портвейна, валялись плавленые сырки «Дружба» и распечатанная пачка печенья. Кто-то затянулся сигаретой, и Наташка брезгливо замахала ладошкой.

В Наташку Лёпа когда-то был влюблён. Жила она в соседнем подъезде, была лёгкой и шустрой, как мальчишка; и всё лето после третьего класса, когда она появилась в их школе, Лёпа рыскал с ней по чердакам и подвалам окрестных домов, в поисках неизвестно чего. Им хватало друг друга и тех игр, что они сами выдумывали, начитавшись Конан Дойла и Купера.

Странная штука – любовь. То тебе нравятся рыженькие и полненькие, то вдруг совсем наоборот – худенькие и чёрненькие…

Вдруг Лёпе подумалось: детство кончается, когда приходит первая любовь. Вот только что Наташка была обычной соседской девчонкой, а жизнь была легка и беззаботна. И вдруг… И ведь Наташка знала, что она красавица. Как-то догадалась, поняла, что выбор за ней. И сразу всё изменилось. Уже и в голову не приходило подбежать к ней, хлопнуть по спине и крикнуть: «Натаха, айда купца резать!» – и бежать сломя голову к речке, сбрасывая на ходу футболку, треники и полукеды, чтобы с маху врезаться в прохладную воду и – наперегонки.

Наташка взрослела на глазах, обгоняя соседских пацанов-сверстников. У кого она научилась так тонко-иронично улыбаться? Эта улыбка моментально указывала тебе на твоё законное место – пацан!

Однажды она принесла во двор «голые карты», то есть карты, на которых королей, валетов и дам изображали голые люди. «Тебе ещё рано», – с улыбочкой сказала она, когда Лёпа сунулся было посмотреть.

Это было безнадёжно. Она нацелилась на взрослую жизнь, она метила в актрисы или, на худой конец, в манекенщицы. Мы же друзья, говорила она, если Лёпа обижался, и от этого было только хуже…

А потом вдруг всё прошло, как рукой сняло. Ну да, красивая, ну да, спортсменка – ну и что? Вот Ленка не такая уж и красивая, а от неё мурашки по телу…

Да, любовь вообще тёмная история. И до тюрьмы довести может, а то и до смерти. Тут Лёпе вспомнилась та недавняя история с убийством. Странная история…

Его старший двоюродный брат Коля любил соседскую девчонку Аню. Оба они учились в ПТУ. Сначала Аня гуляла с Колей и думала, что это серьёзно, но однажды на танцах в городском ДК она познакомилась с Женей, и Женя стал иногда приглашать её на свидания. Женя только что окончил десятый класс спецшколы и поступил в институт. После того как она побывала на дне рождения Жени в его доме – симпатичном коттедже на тихой зелёной улице, Аня окончательно поняла, что ей нужен только он – Женя, и никто больше.

Коля был сильный, спортивный, и Ане это нравилось. Но Женя очень стильно одевался, и родители у него были не из простых. Папа – учёный, мама – врач. У Коли и у Ани родители были как раз из простых. Правда, мама у Ани работала в магазине, и Аня тоже неплохо одевалась. И у них даже был цветной телевизор, чем из всего трёхподъездного Аниного дома могли кроме них похвастаться только жильцы из пятнадцатой квартиры.

– Коля, конечно, ничего, – соглашалась с Аниным выбором лучшая подруга Люся, – но Женя – это другой уровень, понимаешь? Совсем другой уровень.

Аня, конечно, понимала. Она старалась, она усиленно работала над собой, над манерами, следила за речью. А в окружении друзей из ПТУ это было нелегко.

Коля очень сильно разозлился. Как-то раз он подстерёг Аню и Женю на городском пляже и полез в драку. Женя на вид был слабее Коли. У него не было таких бицепсов, да и ростом он был пониже, но побить его Коля не смог. Оказывается, Женя ходил в секцию дзюдо. После короткой схватки Коля оказался лежащим на песке и песком же отплёвывавшимся, а Женя сидел на нём и выкручивал его руку с бесполезным бицепсом. Конечно, Женю могли побить друзья Коли, это был их пляж, но Коля не позволил.

Всё лето Аня и Женя были вместе. В августе родители Жени уехали в отпуск в Ялту, и он пригласил Аню к себе домой. Они пили вино, ели мясо, приготовленное Женей на мангале во дворе коттеджа, и Аня осталась ночевать. Утром они побежали на речку и, купаясь, он подхватывал её на руки и целовал мокрую кожу. Будущее рисовалось Ане очень радостным и светлым. Правда, Женя не часто приглашал её в гости, и только с компанией, но Аня надеялась, что скоро всё изменится.

Осенью в ПТУ она встретилась с Колей. Они постояли, поговорили об общих друзьях, кто где был летом, кто чем занимался. И разошлись.

Пришла зима, и Ане казалось, что Женя уже должен бы был предложить ей выйти за него замуж. Но он не предлагал, а сама она никак не решалась об этом заговорить. Встречаться они стали гораздо реже, Женя очень уставал в институте. Иногда они встречались в пляжной беседке. Когда наедине, когда в компании. Когда встречались в компании, пили портвейн, когда наедине, Женя с весёлым, пугающим Аню хлопком открывал шампанское.

Как-то так вышло, что Женя подружился с друзьями Коли, и как раз там, в пляжной беседке, они порой выпивали и веселились. Колины друзья научили Женю играть в карты, а Женя доставал для них кое-какие вещи. Да и портвейн, как правило, покупал Женя.

Женя ещё несколько раз приглашал Аню к себе домой, и у них было ещё несколько замечательных ночей. На Новый год он уехал с родителями в Прибалтику. И как-то так вышло, что праздник Аня отмечала в старой Колиной компании. Сначала Аня опасалась, что Коля станет выяснять отношения, но нет, Коля не стал, праздник вышел весёлым, и Аня даже на некоторое время перестала грустить о Жене.

Но на прощание, помогая Ане в прихожей надеть пальто, Коля вдруг без всякой злобы сказал:

– Он на тебе не женится.

– Женится, – с безмятежной улыбкой ответила Аня, – когда кое-что узнает.

Но вышло совсем не так, как она надеялась. Женя вовсе не обрадовался, не подхватил её на руки и не стал радостно целовать. Он побледнел, нахмурился и сказал:

– Нужно сделать аборт.

Ослушаться она не смогла. Женин папа отвёз её в Москву, и там всё случилось. Аня плакала и не знала, что будет дальше, она совсем потерялась. Женя пропал. Потом выяснилось, что его перевели в московский институт. Стало ясно, что Коля был прав. Хорошо ещё, что старая компания поддержала. Они ходили в кино, на танцы в ДК, сидели в заметённой снегом пляжной беседке, пили дешёвый портвейн, болтали, курили, смеялись.

– Жаль, что всё так получилось, – сочувствовала подружка Люся. – Но Коля-то ведь тебя любит…

Но Ане ничего не хотелось. Совсем ничего. Иногда она приходила на пляж одна, забиралась в беседку и подолгу сидела там на заснеженной скамейке без всяких мыслей, пока холод не прогонял её.

Как-то незаметно подкралась весна. Однажды во дворе своего дома Аня столкнулась с Женей. Он ждал её. Аня забыла, куда собиралась. Они молча пошли по весенней улице. Солнце било в блестящие окна домов, сирень кружила голову, первые ласточки с криками носились меж проводов…

Сами не заметив как, они добрели до пляжа, пройдя по холодному песку, забрались в облупленную, не отошедшую ещё от зимы беседку и долго сидели там, глядя на рябящую воду реки.

Как-то потихоньку отношения восстановились. Они снова гуляли вместе, Колина компания вслед за Аней простила Женю. Правда, осторожная Люська наставляла:

– Пока предложение не сделает, на ночь не оставайся. ЗАГС или никаких!

А в августе случилось то, о чём потом долго гудел весь город. Но никто ничего не знал достоверно. И не узнали – ни родители, ни следователи, ни судья…

Однажды утром в пляжной беседке нашли мёртвую девушку. Это была Аня. Её убили ножом, и нож нашли тут же, неподалёку.

Удалось выяснить, что ночью в беседке шумно веселилась компания. Но кто там был – так и не узнали. Допросили всех друзей Ани, но ничего не узнали. Один раз на допрос вызвали и Женю. К следователю он ходил вместе с отцом. Это, конечно, было не по правилам, но следователь не стал возражать. В тот же день Женю отправили в Москву.

Дело было тёмное, но, в конце концов, выяснили, что похожий нож видели у Коли, да к тому же и алиби у него не оказалось, и его арестовали. Но он молчал. Просто молчал, и всё.

Понятное дело, по городу поползло множество слухов, один невероятнее другого. Самые популярные – что Аню убили из ревности и что её проиграли в карты.

Аню похоронили, Женина семья уехала из города, Колю судили и посадили.

– И чего им не хватало-то?! – Наташкин голос заставил Лёпу очнуться от воспоминаний. – У всех родители богатенькие буратинки, в коттеджах живут… Говорят, к Сахарову в Горький ездили, Че Гевару конспектировали… Оружие из тира спёрли…

– Чё-то я не понял, – высунулся Юрец. – Ну, винтовку спёрли – ладно, и к Сахарову ездить, конечно, ни на хрен не нужно было. Но Че Гевару-то они инспектировали…

– Конспектировали! – тут же поправила Наташка.

– Ну, конспектировали – тут-то чего плохого? Че Гевару же, а не Гитлера… Он же, Че Гевара, революционер, друг СССР, я сам в «Советской России» читал. Погиб в бою в Аргентине…

– В Боливии, кажется, – снова влезла Наташка.

– Какая разница, что-то не сходится…

Да, как-то не всё в этой жизни сходится, подумал Лёпа. Вот и с Сахаровым – та же история… Коттедж знаменитого, но опального академика, придумавшего на страх американцам водородную бомбу, прятался в зарослях сирени совсем недалеко от Лёпиного дома, и отец рассказывал, что несколько раз ему доводилось видеть Сахарова по дороге на работу. Академик любил иногда свежим летним утром пройтись до Красного дома пешком. Он шёл по тротуару, а метрах в десяти за ним шли двое в тёмных костюмах – плечистые и внимательные, а ещё чуть сзади ползла «Волга». Про Сахарова в городе вообще ходило множество баек. О том, как он, оставшись в доме один – жена уехала в отпуск, – пытался пожарить сухие неотваренные макароны, как завязывал сразу два галстука или выходил из дома в ботинках разного цвета. Отцов приятель, местный поэт с научным именем Гелий, рассказал однажды за кружкой пива, как его знакомый инженер пожаловался по случаю Сахарову, что никак не может накопить на «москвич», и Сахаров тут же одолжил тому денег и сразу же об этом забыл. Инженер, правда, долг потом удивлённому академику вернул. В общем, говорили о нём как о безобидном и добром учёном-чудаке. И как случилось, что он стал вдруг диссидентом, было совершенно непонятно. Впрочем, у Лёпиного соседа – дяди Коли – на этот счёт было особое мнение: «Жена-еврейка его с толку сбила».

Помолчали. Пустили по кругу бутылку; Наташка, конечно, отказалась. В открытое слуховое окно виднелись яркие звёзды, и доносилась с танцплощадки очень популярная песенка «Арлекино».

– Фигня! – сказал вдруг из темноты Колёсик. – Лучше Пугачёвой эту песню никто никогда не споёт. А этим «фениксам» так и надо… Сынки научников – бесятся с жиру.

Мелкими глотками они пили противный портвейн, заедали сырками и прислушивались к танцплощадке. За чернотой слухового окна угадывался засыпающий город, дальше – завод, ещё дальше секретные площадки, колючая проволока с сонными солдатами и бодрыми овчарками, а ещё дальше, за мордовскими лесами с многочисленными лагерями, – огромная, бескрайняя страна, где даже в самом глухом уголке всегда найдёшь для души и тела портвейн и плавленые сырки «Дружба».