Однажды я не умер

Пятница

– Статуй гипсовый! Накачался на мою голову! Иди с глаз долой!

Соседка с утра скандалила с мужем. Странно, подумал Лёпа, прибирая постель, не мог дядя Коля в будний день напиться, да ещё с утра.

– Чё, дядь Коль, чем тёте Клаве не угодил? – спросил Лёпа, столкнувшись с соседом в подъезде.

– Да цветное бельё вместе с белым в стиральную машину бросил, ну и закрасилось, – сокрушённо покрутил головой дядя Коля, – откуда ж я знал…

– Так не берись, в чём не сечёшь.

– Ну, вот и она про то же. А я помочь хотел. А ты что – тоже кому-то помочь хотел? – дядя Коля кивнул на синяк. – Красавец…

У ворот цеха маялся Агапит. Увидев Лёпу, кинулся навстречу:

– Лёп, одолжи червонец до получки!

– Чего приспичило?

– Тоня из бухгалтерии батник и водолазку предлагает, а я на мели, как назло.

– Она разве фарцует? – удивился Лёпа, ведь всем известно, что Тоня активничала в комсомоле и в профсоюзе, и заниматься фарцовкой ей было совсем не с руки.

– Да нет, – замахал руками Агапит. – Брату её в подарок прислали, а с размером промахнулись… А я ей помогал кой-чего, вот она мне первому и предложила, но ждать будет только до вечера. А чё это у тебя с глазом? У вас же вроде бесконтактное карате…

– Случаются контакты, – беспечно махнул рукой Лёпа.

На перекурах каждый, конечно, прошёлся по поводу Лёпиного синяка. Мастер, глянув на «украшение», сказал только:

– Да, карате – не панацея, – и отправил Лёпу на склад. Не на заявку же с таким фингалом идти.

На обед Лёпу зазвал к себе Толя Молчанов – приятель из секции. Как Лёпа и предположил, Толян звал похвастаться новой пластинкой. Такого проигрывателя и таких дисков не было, пожалуй, ни у кого в городе. Все знали, что у него было лишь два увлечения в жизни – единоборства и музыка. Начинал Толя с самбо, стал чемпионом города в своём весе, потом освоил дзюдо и, наконец, пришёл в карате. В карате, однако, больших успехов не добивался, не давалась растяжка – очень уж забитыми и перекачанными оказались мышцы; ходил в крепких середнячках.

Уже с порога комнаты Лёпа увидел на тумбочке яркий конверт с надписью «ABBA». По всему, не советского производства. И угадал.

Коля ставил на журнальный столик тарелки с пельменями и вещал:

– Никогда наши не научатся идеальный звук давать. Не дано.

– Зато мы делаем ракеты и даже в области балета… – начал было проявлять патриотизм Лёпа, но Толян не поддержал.

– Кто мешает и ракеты, и диски на уровне делать? Аппаратуру для спутников – запросто, для бомбы атомной – пожалуйста, сам делаю, а на проигрыватель что – мозгов не хватает?

Он сунул Лёпе ложку – ешь, мол, а сам вынул из конверта диск, сдул с него несуществующие пылинки и аккуратно, словно мину, поставил на проигрыватель. Они принялись за пельмени, а сладкие голоса шведской четвёрки заполнили комнату, полились в приоткрытое окно, привлекая внимание случайных прохожих и тревожа слух романтичных малолеток в дворовой беседке.

– Я за неё Клиффа Ричарда и Челентано отдал одной дуре, – кивнул Толян на крутящуюся пластинку. – В городе другой такой нет.

Пельмени приятель, увлечённый мыслями о музыке, недоварил и недосолил, но зато поставил на стол майонез, который Лёпа обожал, и это скрасило нехитрую трапезу.

– Да ты сравни! – Толя кончиками пальцев брал за рёбра другую пластинку, осторожно ставил её на круг проигрывателя и включал. – Это наша пластинка, «Мелодия». А это, – он аккуратно менял диски, – ихняя, забугорная. Чуешь разницу?!

Лёпа особой разницы не улавливал, но, чтобы не обижать приятеля, качал головой и соглашался:

– Да-а-а…

Они ели пельмени, слушали музыку, но разговор неожиданно перешёл – тьфу ты! – на Чёрного человека.

– Есть Чёрный человек, – Толян словно отрубил, – брат видел. Лично. Издалека, правда. В вашем, кстати, районе. Вышел из кустов – метра два с половиной роста – постоял и снова в кусты. Брат, сам знаешь, не из фантазёров…

Лёпа спросил, что приятель слышал про «Феникс». Толян дёрнул плечом:

– Дураки малолетние. Революции захотелось. Теперь вот и себе биографии сломали, и родителям. Со мной один папашка работает – чёрный весь, через день в КГБ ходит. Похоже, попрут его и с работы, и из города.

– А чего они хотели-то?

– Да я толком не знаю. Вроде бы собирались реактор захватить и Брежневу ультиматум выкатить, чтобы, как Ленин завещал, чтоб без привилегий. Ну, дурачки-романтики. Че Гевара им покоя не даёт.

Уже в дверях попросил:

– Передай сэнсэю, я сегодня в секцию не приду – спецзаказ, работаем без продыху по полторы смены…

В секции готовились к открытию сезона. Сезон начинался в сентябре, и по этому поводу каждый год проводили турнир. На турнир, однако, выходили не все, а лишь прошедшие отборочные бои. Сегодня выпало выходить на спарринг и Лёпе. В противники ему достался Большой Витя. Одного с Лёпой возраста, Витя был на голову выше и заметно тяжелее.

– Ты двигайся больше, финти и атакуй серией, – шепнул ему перед боем Колёсик. – Он тяжёлый, медленный и на отходе плохо прикрывается.

Сначала всё шло хорошо. Большой Витя не успевал за Лёпиными уходами с линии атаки и заходами с боковыми ударами. Но под конец спарринга, когда Лёпа решил, что победа за ним и слегка расслабился, Витя вдруг неожиданно попёр вперёд и, сначала зарядив потрясающий уширо, сбил Лёпу с толку, а потом, не дав опомниться, едва ли не выгнал его с ринга жёсткими прямыми в голову.

– Говорил же тебе – двигайся, финти, – укорял Лёпу Колёсик. – Ну ничего, у тебя ещё два спарринга – отыграешься…

После душа расстроенный Лёпа сидел на скамеечке, ждал, пока высохнут волосы, и, потихоньку одеваясь, рассматривал на крашенных синей, кое-где уже потрескавшейся масляной краской стенах раздевалки народное творчество. На двери в туалет было старательно нацарапано:

«В сортире гадости писать,

Увы, мой друг, давно не ново.

Но согласись, такую мать,

Что только здесь свобода слова!»

Лёпе отчего-то сразу вспомнился Малыш; тот мог бы такое написать. Запросто.

Ленка уже ждала его во дворе:

– Идём в гости. Светка приехала из Крыма, слайды показывать будет. Да не упрямься, там только свои будут…

Крыма на слайдах в общем-то практически и не было. Были санаторные здания, сама Светка – одна и с парнями, два-три кадра пляжа опять же с картинно лежащей на песке Светкой, какие-то кипарисы и мутноватые зелёные горы. После слайдов пили чай и трендели обо всём подряд. Лёпа заговорил было про «Феникс», но тему не поддержали – мол, сынки научников с жиру бесятся, чего о них говорить; накажут, и правильно сделают. Зато про Чёрного человека проговорили почти час…

У подъезда Ленка долго мялась, держала за руку, отводила глаза, наконец, сказала:

– Лёп, как хочешь, но я матери сказала, что замуж выхожу.

– За кого? – от неожиданности ляпнул Лёпа.

– Ты что – дурак? За тебя!

– А мать?

– Обалдела, конечно. В общем, так – хватит прятаться! Завтра она на какой-то конференции допоздна, а в воскресенье придёшь знакомиться. Придёшь?

– Приду.

Лёпа шёл по городу и ничего не замечал. Замуж. За меня. Вот ведь! Муж, жена… И вдруг его проняло: конечно! Разве он сам-то этого не хочет? Ещё как хочет!

Луна серебрила крыши, когда Лёпа вернулся домой. К его удивлению, дома не спали. Мать в зале смотрела телек, а на кухне отец с дядей Колей сидели за бутылкой «Зубровки».

– Чего празднуем? – поинтересовался Лёпа.

– Как чего, – развёл руками дядя Коля, – пятницу! Присовокупляйся.

Лёпа присел за стол. Пить не стал, а вот солёными грибками с горбушкой ржаного похрустел с удовольствием. Он любил вот эти посиделки отца с соседом. Дядя Коля человеком был интересным – любил свою работу и рыбалку, боялся заболеть алкоголизмом и свою жену. И хоть был простым фрезеровщиком, но любил выражаться фигурально и философски. По утрам, когда Лёпа время от времени сталкивался с ним в подъезде, он мог взять парня за пуговицу и неожиданно сказать:

– Жизнь просто-таки кишит парадоксами. Например: круглый дурак рождает плоские мысли.

Или вдруг ни с того ни с сего странно пошутит:

– А ты знаешь, что великий русский художник Левитан родился в бедной еврейской семье?..

С отцом они дружили, но при этом почти всегда спорили. На этот раз говорили про Берию. Отец, конечно, ругал Лаврентия Павловича. А дядя Коля, как ни странно, защищал. Мол, без него не было бы сейчас ни атомной бомбы, ни нашего города, а был бы зачуханный посёлок при монастыре. Слушая их, Лёпа вспоминал отцовские споры с дедом о Сталине. Отец, служивший в армии в Подмосковье, побывал на похоронах Сталина – стоял в охранении и едва не погиб в давке. Считал, что Сталина оговорили, приписали ему зверства Берии. А всегда спокойный дед кипятился и орал, что Сталин изверг и даже победа в войне, в которой дед, кстати, участвовал, не снимет с него тяжких грехов…

В постели Лёпа долго ворочался, не в силах успокоиться и уснуть. Сказать родителям про Ленку или подождать? Ладно, утро вечера мудренее…

Суббота

Суббота – хороший день. Вставать спозаранку не надо, завтракать наспех и на работу бежать не надо, делай что хочешь. Столько всего можно успеть, на что в рабочие дни времени не хватает! Да и шляться можно допоздна – завтра не на работу.

Лёпа поднялся часов в девять. Он и дольше бы в постели провалялся, если бы соседский пацан «Битлов» не завёл на своей шарманке. «Йес тудееей…» Растудей его с его «Битлами».

На завтрак маманя, как обычно, приготовила яичницу с колбасой и кофе с цикорием. «И где она этот кофе достаёт?» – привычно удивился Лёпа. А всё же хорошо с утречка кофейком побаловаться… Юрец, правда, смеётся – какое, мол, это кофе. Ну, правильно, у него папаша в Главке работает, у них кофе из зёрен – и запах другой, и вкус… Лёпа с Колёсиком у него однажды даже виски настоящее попробовали. Бутылка у его папашки в серванте стояла початая, вот Юрец им по полрюмашечки и налил. Ну не водка, конечно! А всё ж таки кофе с цикорием лучше, чем грузинский чай.

Позавтракав, Лёпа отправился к Колёсику. Тот уже возле сарая покрышку от ЗИЛа, наполовину вкопанную в песок, молотом обрабатывал. Босиком и в одних техасах, вспотел уже весь. Где-то он прочитал, что и Брюс Ли, и Мухаммед Али так резкость удара нарабатывали. Вот и молотит покрышку каждую свободную минуту. Может, и правда помогает – удар у Колёсика дай бог каждому. А Лёпе больше плавать нравится: и мышцы укрепляет, и они не дубеют при этом, не закрепощаются, эластичными остаются.

Колёсик надел футболку и сказал, что разборку с бывшим Ленкиным придётся отложить – сегодня нужно сходить за реку. Тамошние оборзели совсем, нашего парня избили. За то, что ходит на их территорию. А как ему не ходить, если там его ПТУ? В общем, нужно разобраться.

У моста их уже ждали Гена, Папуля и Юрец. Ну и Саня – ему как раз и наваляли.

Говорит, никого не трогал, ничего не говорил, шёл себе в профуру. Налетели, окружили и наклали. Человек семь. Главный, как всегда, Красавчик.

Красавчик этот Лёпе особенно не нравится. Приятель его старшего брата – боксёр-перворазрядник. Вот он и кичится. Сам-то дерётся так себе. Можно сказать, никак, но связываться с ним не любят. Знают, что этот знакомый его брата скоро к. м. с. получит.

Но у Лёпиной компании тоже кое-кто за спиной есть. Миша-Француз. Он уже КМС, и тот перворазрядник за Красавчика из-за Француза не полезет. Скажет Красавчику: сами разбирайтесь. Такой политес.

«Если бы Красавчик знал, что Саня из наших, – подумал Лёпа, – ни за что не стал бы на него тянуть. Потому что заречные, если кого и побаиваются, – так это наших. Как-то на танцах Красавчик полез было на Колёсика, но тот ему свет быстро выключил. А брат, зная про Француза, вместо чтоб заступиться, ещё и отвесил ему: лезешь, так дерись, да и вообще – знай, на кого лапку задирать».

Саня что-то в последний момент заочковал, дёрнул Колёсика за рукав: не маловато нас? Но Колёсик даже и не ответил. Просто говорит: пошли. За мостом все собрались, так внутренне поджались. Не шутка, эти заречные совести не знают. Могут и ножичком.

Они, как всегда, на стадионе болтались. На трибунах. Увидели в нашей компании Саню и сразу всё поняли. Двое-трое даже сразу слиняли так незаметненько. Но Красавчик – он наглый, улыбается: о, какие люди в Голливуде, какими судьбами?

Папуля прямо с ходу влепил ему в челюсть, он тоже этого Красавчика терпеть ненавидит. Красавчик, правда, готов был, и удар вскользь пришёлся. Ну и тут началось махалово. Даже Саня разошёлся, хотя, по правде сказать, трусоват он. Но за компанию все смелые.

Лёпа схватился с Борьком, с дружком Красавчика. И сделал глупость – вместо того чтобы кулаками работать, сцепился с ним бороться. А он Лёпу головой как боднёт в лицо! Тот такой подлости не ожидал, а лобешник у Борька крепкий, ну Лёпа и поплыл. Хорошо, не свалился. Отпустил его, вспомнив, как Француз учил, и стал кулаками по печени бить. Тут и он остановился, видно, удалось пробить печень-то. Ну, и пока они с ним так стояли, в себя приходили, всё кончилось. И Красавчик, и другие побежали, а Колёсик подскочил и двинул Борька боковым, так что тот сразу рухнул. Очень хотелось Лёпе пнуть его пару раз, но сдержался – лежачих не пинаем. А Красавчик вот сдерживаться не стал бы, это точно.

В общем, отметелили заречных и усталые, но довольные пошли в «Снежинку». Саня говорит: угощаю. У Сани, как и у Юрца, всегда деньги есть – у него родители богатые: мать – экономист в Управлении, а отец – начальник цеха. Он и Саню после ПТУ к себе забрал и заставил в вечерний техникум поступить. В «Снежинке» встретили Веру. Колёсик аж зарделся весь, когда её увидел. Ну, посидели, поели мороженное, поболтали. Лёпа, как всегда, шоколадное с грушевым сиропом взял. Саня Вере про заречных рассказал и так всё вывернул, поросёнок, что будто бы только благодаря его стойкости и удалось отметелить заречных. Но никто не обиделся, посмеялись вместе с Верой и договорились после обеда идти купаться.

За обедом маманя опять завела волынку, что, мол, в техникум поступать надо, вон Саня… Ну, понятно… Лёпа ей не сказал ещё, что предложили ему идти проводником спецвагонов. Зарплата там – в три раза больше, чем в цеху, и нафиг тогда техникум. Правда, смущало Лёпу, что командировки месяца по два-три. Вот и реши, что лучше-то: с одной стороны, деньги, а с другой – от ребят отобьёшься, тренировки придётся пропускать. Да и скучно две недели в дороге, там, в основном, дядьки пожилые – лет по сорок. О чём с ними.

На пляж Лёпа пришёл, когда все уже были там и играли в карты. Вера в карты не играла, и Колёсик тоже не стал, да и Лёпа, по правде сказать, карты не уважал. Ему бы лучше поваляться с книжкой, да неудобно как-то. Не принято. Колёсик принёс гитару и пел для Веры. Песен он знает – до чёрта. И Высоцкого, и эмигрантов, и старые дворовые. Эмигрантов Вера, правда, не любит, мата там много, и Колёсик при ней их не поёт. Так, в основном весёлые или жизненные, там «Друзья, купите папиросы», «У ней следы проказы на руках» или «Там, где речка, в речке козий брод, глотает воду по утрам колхозный скот…»; в общем, разное.

Она Колёсику как-то сказала: ты бы выучил Визбора или Окуджаву. Ну, он послушал однажды Батонов и сказал, что это не то. Хотя Батоны хорошо на гитаре играют, лучше Колёсика, честно надо сказать, но песни… Батоны, они вообще странные. Не пьют совсем, не курят. Но и спортом не занимаются. Хотя и не трусы вовсе. И подраться могут. Смешно смотреть, когда они встают спиной к спине, похожие, как два батона, и отмахиваются хоть от целой толпы. Даже тем, кто нападает, смешно становится – и уже не до драки. Нет, кое-что Лёпе даже понравилось. Особенно одна – про горы, про дороги, Визборг, что ли. И ещё другой, со странной такой фамилией – Окуджава. Но большей частью уж очень занудно, а то и непонятно. Про шарик непонятный и девочку, которая то девочка, то старуха… Совсем не то, что Высоцкий. Высоцкий – другое дело.

После реки Лёпа помогал отцу разбирать погреб. Хорошо, когда есть около дома сарайка с погребом. Вон Папуле приходится на автобусе в гараж за картошкой ездить. А тут вышел из квартиры – и вот, пожалуйста – хоть велосипед поставить, хоть картошку, капусту, соленья всякие хранить.

У Ленки выдалась рабочая суббота. Вот она, служба быта, – у всех выходной, а в парикмахерской самый наплыв. Всё же удалось посидеть в бытовке, потрендеть, пока клиентка «под колпаком» сидела. Болтали о всякой ерунде, и было всё равно о чём, хорошо было, о чём бы ни говорилось.

– Помнишь, ты меня про Чёрного человека спрашивала?

– Ага! – оживилась Ленка. – И что?

– И всё, нет больше Чёрного человека…

Да, кто бы мог подумать, что история с Чёрным человеком закончится так неожиданно! И, оказывается, всё было, как говорится, под боком. Да и развенчала его – Чёрного человека – Наташка. Девчонка, как обычно, шла с тренировки через низину, когда из-за старого вяза вышел этот громила.

– У меня аж в зобу дыханье спёрло, – смеясь, рассказывала Наташка, – вижу: выходит молча, огромный, тёмный, руки тянет белые с кровью на пальцах, глаза горят, зубы страшные… А у меня в руке сумка с формой, и утяжелители там ещё лежали. И я этой сумкой с испугу ка-ак дам ему по башке со всего маху! Он грохнулся, маска с лампочками в глазах в одну сторону, вставная челюсть с париком в другую, а из-под балахона – братья Скворцовы вылезают. Они под балахоном один у другого на плечах сидели. Вот гады, я чуть не померла со страху. Ну, я им вгорячах отвесила по пенделю и пошла домой.

– Вот тебе и Чёрный человек, никакой мистики, – посмеивался Лёпа. – Нет, конечно, Старшой и Малой – ребята придурковатые. Оба. Но что именно они и есть – Чёрный человек, ни за что не подумал бы! Малой потом ещё говорил, послушали бы вы, какого Натаха матюка выдала, когда мы из-за дерева вышли. Вот же придурки, пусть ещё спасибо скажут, что Наташка никому чужим не рассказала, а то нашлись бы желающие поучить этих козлов спортивных.

Вечером Ленка ушла к подруге печатать фотографии, и Лёпа отправился со своими на танцплощадку в городской парк. Опять эта дурочка из ДК пела под Пугачёву. Неужто самой не ясно, что не тянет. Позорится только.

Увидев в толпе Красавчика с его шоблой, Лёпа подумал, что опять придётся схлестнуться. Но нет, свои на одной стороне танцплощадки топтались, заречные на другой. Среди танцев подошёл к Лёпе Борёк, и Лёпа напрягся – Борёк подлый, чего хочешь может. Но он мирно так поздоровался и сказал:

– Здорово ты мне по ливеру настучал, умеешь.

Лёпа из вежливости ответил:

– Да и ты мне по калгану зазвездил не слабо.

Но тут Борёк увидел, что Красавчик смотрит неодобрительно, кивнул и отошёл.

Лёпа обернулся и увидел, как к нему Колёсик с Папулей пробираются сквозь толпу: ну, чего? Ничего, всё нормально.

Колёсик спросил:

– Веру не видел?

– Нет, не видел, – ответил Лёпа, а сам подумал: пойдёт тебе Вера на танцплощадку. Жалко ему было Колёсика, ясно ведь, не его она поля ягодка. И как она вообще в нашу компанию затесалась? Кажется, всё-таки не из-за Колёсика. Хотя улыбается ему, песни слушает и вообще… Институт закончит и уедет, конечно…

Потом, когда уже сидели в беседке у реки, Вера вдруг пришла. Тут все материться стали пореже и как-то поделикатнее, что ли. А Вера даже выпила вермута прямо из горла́, чем всех удивила. И сразу ближе как-то стала. Ну, в каком смысле ближе. По-настоящему-то не ближе, конечно, но всё же…

Разговор зашёл было про «Феникс», но Вера его не поддержала, и кто-то завёл волынку про Афганистан. Мол, друг знакомого моего троюродного брата вернулся оттуда и рассказал, что гибнет там уйма нашего народа. Трупы вывозят самосвалами… Не любил Лёпа этих разговоров – ведь никто ничего по-настоящему не знает, а трендят, как старухи на завалинках. Чего рассуждать о том, чего не знаешь.

– Вот и плохо, что не знаем, – Вера вдруг рассердилась, – просто нам там делать нечего! Никто нас туда не звал!

– А как же интернациональный долг? – запальчиво возразил Малой. – У них там контрреволюция!

– Сами они со своей контрреволюцией разберутся!

Спор завязался нешуточный. Когда тема завяла, Лёпа зачем-то ляпнул, что мать пристаёт с техникумом, а есть возможность в депо перейти на хорошую зарплату. Все начали спорить. А Вера говорит: деньги не главное, с образованием будут и деньги. Тут все ещё сильнее заспорили, прямо гвалт поднялся.

Лёпа вышел из беседки, посмотрел на небо, а там звёзд – про́пасть! Слышит, Вера за спиной говорит:

– Млечный Путь сегодня – загляденье.

Тут и Колёсик вышел. Ребята в беседке как с цепи сорвались, спорят, кричат, а Вера Лёпе с Колёсиком созвездия показывает: это Кассиопея, это Андромеда, левее Большой Медведицы – Гончие Псы, а там вон, на западе, белая яркая – Венера. Уже совсем низко, скоро зайдёт… А самая яркая звезда в нашем полушарии во-он та, ниже Гончих Псов – Арктур, смотрите, как мерцает…

Действительно – красиво. А Лёпа, кроме Большой Медведицы да Полярной звезды, ничего и не помнит уже, хотя в школе в восьмом классе в кружок астрономии ходил.

Потом Колёсик пошёл провожать Веру домой, и, уходя, она сказала Лёпе:

– Поступай в техникум, обязательно поступай.

Дома все уже спали; Лёпа напился из-под крана холодной воды, потихоньку разделся и лёг. В окно тыкалась сирень, сквозь листья были видны звёзды, но не так много, потому что на углу горел фонарь.

Какой хороший день получился, думал Лёпа, пытаясь разглядеть сквозь сирень Арктур. Всё-таки суббота – это здорово. И, уже засыпая, подумал: правда, что ли, в техникум податься? Ленка-то одобрит. Точно.

Воскресенье

– Держи! – бабка протянула Лёпе узелок. – Иди на выселки, там какой-нето шофер тебя подберёт. Скажи только, что обед дядьке-комбайнёру везёшь.

Лёпа знал, что в чистом узелке большая горбушка ржаного, яйца, в русской печке печённые, огурцы, картофелин несколько штук, опять же печёных, бутылка молока, тряпочкой или газеткой заткнутая, соль в спичечном коробке.

Лёпа любил эту пору, любил бывать в поле, по которому красными и синими кораблями плыли комбайны. Садились тут же у комбайна и прямо на стерне обедали. Фуфайку засаленную какую-нибудь бросишь, чтобы не кололось…

Ждать попутной машины Лёпа не стал, пошёл к дядьке пешком, напрямки недалеко поле-то. Правда, идти придётся через колдовской холмик – есть такое место, про которое говорили, что там плохо что-то. Ну, старались туда без дела не ходить. Лёпа посмеивался, конечно, над этим. Гагарин в космос слетал, а тут такие суеверия, косность. Лёпа бодро шёл по пыльной тропинке, прутиком сшибая голубоватые головки цикория, шлёпая кедами по пыли и беспечно насвистывая. Тропка вывела его на круглый холм – то самое «нехорошее место» – на холме кольцом берёзы, внутри кольца – поляна, тоже круглая, с высокой густой травой. В центре поляны Лёпа остановился, поставил узелок и повалился в шёлковую траву. Ласково шелестели высокие стройные берёзы, небо синело ярким кругом над головой в зелёной кайме, в вышине заливались невидимые жаворонки, а где-то над ухом гудел шмель – благодать. Лёпа смотрел, как лёгкие облачка по небу бегут, слушал кузнечиков, вдыхал аромат травы и близкого хлебного поля. Неподалёку стрекотали комбайны, машина гуднула… И Лёпа вдруг понял, что вот это вот – и есть счастье. Вот бы вечно так всё шло и шло. А что будет дальше – хорошее?

И только он это подумал, как всё изменилось. Главное – тишина. Полнейшая. И так всё странно: ни кузнечиков, ни жаворонков не слышно, трава замерла, берёзы застыли… Лёпе словно уши заткнули, или будто он на дне озера оказался. Странное дело – ветер стих, а облака по небу в три раза быстрее несутся, даже кажется, что облака на месте стоят, а это поляна вместе с Лёпой летит куда-то! А главное, пошевелиться Лёпа не может, даже головы не повернуть. И тут из-за берёз показалась высокая, очень высокая женщина в белом балахоне с капюшоном и пошла по Лёпиной тропинке. Сердце у него заколотилось: только бы не заметила! А она вдруг лицо к нему поворачивает, а лица… нету! То есть что-то есть, как бы и глаза, и рот, и даже прядь волос из-под капюшона, но размыто, словно сквозь марево, – не узнать. Лёпа весь по́том холодным облился, и при этом его в жар бросило! А женщина шаг как будто призамедлила, и в голове у Лёпы такое началось – не опишешь. Тут женщина капюшон скинула, смотрит Лёпа, а на лбу у неё пятна, она руку подняла, а на кисти нескольких пальцев нет. Вдруг как дунуло, гул пошёл, каменное небо стало стремительно падать, Лёпа задохнулся, силясь закричать, и… проснулся.