Однажды я не умер

Какое-то время не мог поверить – сон? Потом глянул на часы: проспал!

В панике вскочил с постели и, скача на одной ноге, принялся натягивать штаны. Ну надо же, проспал! Плеснув в лицо холодной водой и выхватив на бегу из холодильника бутерброд с сыром, вылетел из квартиры. На улицах было пусто – понятно, все уже на работе. Вот не хватало! – ругал себя Лёпа, ускоряя ход. Мастер мужик хороший, но к опозданиям относится… И вдруг резко – словно на стеклянную стену наткнулся – остановился: болван, сегодня же воскресенье! Тьфу ты! Он медленно побрёл обратно.

Неспешно позавтракав, Лёпа вышел во двор, присел на скамеечку под старым тополем. Всё не шёл из головы дурацкий сон. Бабка сказала бы – не к добру…

К Ленке «на смотрины» идти после обеда. Родичи уехали в деревню за братьями. Делать было нечего. Из соседнего двора пришёл Малой, присел рядом.

– Ну как, тебе ещё никто не навалял за Чёрного человека? – ухмыльнулся Лёпа.

Малой беспокойно оглянулся:

– Вот трепачка Натаха, разболтала всем! Баба она и есть баба…

Хлопнула дверь подъезда, и вышел дядя Коля, присел, закурил.

Соседский пацан перестал, наконец, гонять «Битлов» и поставил другую пластинку.

– О, «Цыганочка»! – оживился дядя Коля. – Из фильма «Начало». И фильм хороший, и музыка…

– Это не цыганочка, – мотнул головой в сторону раскрытого окна Малой, – это группа такая «Шидоуз».

– Да не «Шидоуз», а «Шедоуз», – нехотя поправил Лёпа. Мысль о том, как будет знакомиться с Ленкиной матерью, как всё это пройдёт, неотвязно висела на заднем плане, и он никак не мог вытряхнуть её из головы.

Двор постепенно наливался жарой. Вдруг хлопнула дверь, раздался крик:

– Джек, стоять! Стоять, тебе говорят!

Из-за угла, истошно квохча, вперевалку пробежала курица, за уворачивающейся курицей весёлой припрыжкой нёсся породистый пёс жильца из седьмой квартиры – художника Аполлонова, за псом, неловко спотыкаясь, семенил сам Аполлонов, за художником с прутяной метлой мчалась хозяйка курицы Анна Ивановна. Смотреть на это было забавно.

– Вот упрощённый пример нашей жизни, – прокомментировал происходящее дядя Коля. – Все бегут, много азарта, шума и энергии. А зачем? На самом деле Джеку курица не нужна, Аполлоныч его покормил, и он сыт. Аполлоныч знает, что Джек курицу не съест, но ему неудобно перед Ивановной. И Ивановна знает, что пёс курицу не съест, но её раздражает интеллигент-художник, который ни хрена не работает, только картинки малюет, а деньги загребает лопатой, и пёс у него мясо жрёт.

Курица, наконец, ухитрилась проскочить в щель под дверью сарая, пёс удовлетворённо гавкнул и побежал спасаться от наигранного гнева хозяина к его жене, а Анна Ивановна, стукнув метлой по дворовой пыли, вроде бы про себя, но так, чтобы слышали все, пробормотала:

– А еще очки носют… тттилигенты…

Двор сонно затих. Помолчали. Потом дядя Коля вздохнул:

– Да-а, жизнь тянется до-олго, а пролетает в одно мгновенье.

– Вот новый анекдот, – оживился Малой. – Упала вилка на пол и да-а-авай валяться!

Лёпа хмыкнул и встал:

– Пошли, Малой, купца резать!

– Кого резать? Какого купца? – удивился дядя Коля.

– Да купаться, дядь Коль, – засмеялся Малой. – Пошли…

На пляже было уже не протолкнуться – воскресенье. Вчерашняя компания едва ли не в полном составе расположилась почти у самой воды. Кто-то достал карты. Лёпа плавал, валялся на горячем песке, снова прыгал с разбега в воду, бегал за мороженым, снова плавал, но, ясное дело, думал о Ленке, о том, как поладит – и поладит ли – с её мамашей. Он так никому – ни родителям, ни друзьям – ничего и не сказал. Успеется.

Однако пора было идти «на смотрины». Дождавшись, когда высохнут трусы, Лёпа принялся одеваться.

– Куда ты? – спросил Малой.

– Так, по делу…

У Ленкиного дома Лёпа поболтался немного по двору, посидел на скамейке и – делать нечего – вошёл в подъезд.

На лестничной клетке Лёпа замялся. Дверь была слегка приоткрыта, и из глубины квартиры доносился раздражённый голос Ленкиной матери:

– Я тебе удивляюсь! Нашла себе пару – троечник и хулиган, я Лебедевой в школу звонила, говорит, оторва оторвой. С дружками комсорга в унитаз головой макнули, их едва из школы не выгнали. И не смейся! Ничего смешного в этом нет! Или ты такая же… простая… Тебе учиться надо, а не романы заводить.

Послышался невнятный Ленкин голос, но что она говорила, Лёпа не разобрал.

– Знаешь что, – оборвала её мамаша, – дело твоё, хочешь себе жизнь испортить – пожалуйста! Локти только потом не кусай. Локоток-то он близок, да не укусишь.

Лёпа повернулся и медленно побрёл из подъезда.

Можно было бы отправиться к Колёсику или к Малышу двинуть, но он понял, что разговаривать нет никакого желания, а прийти и сидеть молча глупо. Пошёл на реку – плавать. Знакомых на пляже уже никого не было. А ему и не нужно. Разделся, плюхнулся в тёплую воду и принялся нарезать круги – до висячего моста, потом до лодочной станции, до отмели детского пляжа и обратно к висячему. Мысли не отпускали. Впервые река не принесла успокоения. Плавал до тех пор, пока от голода не засосало под ложечкой…

Вечером, совсем уже поздно, в дверь постучали. Открыл отец:

– Лёпа, к тебе.

«Ленка», – догадался Лёпа.

Она взяла его за руку и потащила на улицу.

– Ну, что случилось? – зелёные глаза её потемнели в малахит. – Почему не пришёл?

Лёпа решил – будь что будет! – сказать, как есть:

– Я случайно ваш с матерью разговор услышал… Не подслушивал, дверь была открыта, я не успел постучать…

Ленка помолчала, потом взяла его под руку:

– Пойдём, погуляем.

Они шагали по пустой дорожке к реке и висячему мосту. Спелая августовская ночь всё гуще наваливалась на город, из низины тянуло туманом, попискивала какая-то пичуга в темноте. На середине моста они остановились, опёрлись на перила, смотрели, как в аспидной воде отражаются красные огоньки антенны с колокольни. Ленка повернулась спиной к перилам, выставив острые локти, скосила глаза на угрюмого Лёпу:

– Ты пойми… Тут такое дело, мать-то в разводе, папашка бросил нас, когда мне годика три было… Ну вот, она и трясётся надо мной. Но она тебя не знает, и она немного от простой жизни оторвалась и хочет мне жениха с образованием, с положением. Ну, понимаешь… Она ведь, знаешь, как наверх пробивалась.

– То есть если я наверх не хочу, значит, я тебе не пара, – в Лёпе плавилась обида, – а я как Гоша, который из кино «Москва слезам не верит», не хочу быть начальником.

– Ну ладно, «Гоша»… Мать-то пусть как хочет к этому относится, главное – то, как мы друг к другу относимся, разве нет? Я вот знаешь, что сегодня поняла, после спора с мамкой и после того, как ты не пришёл?

– И что же?

– Что я тебя люблю, дурак!

Помолчала, потом заглянула Лёпе в глаза:

– А ты?

Лёпа откачнулся от перил, повернул девчонку к себе, твёрдо сказал:

– И я тебя люблю!

Они бродили по городу, заходили в случайный подъезд целоваться, спугнутые жильцами, шли в другой. Улица за улицей, переулок за переулком город окружал их августовским теплом, знакомыми звуками и запахами. В этом вот коттедже жил странный человек Андрей Сахаров, а там вон, за горящим окном, задумался о чём-то учёный Харитон, а здесь Лёпа лет в семь на велосипеде не вписался в поворот, влетел в забор и вывихнул руку. А дальше – Дом учёных, а в другой стороне – деревянный особнячок ЗАГСа…

Незаметно для себя добрели до парка. Где-то за деревьями шумела, а потом стихла танцплощадка, значит, пошёл двенадцатый час. Они сидели на скамейке под старыми липами и молчали. А о чём говорить – всё нужное сказано. И Лёпе нравилось, что можно вот так сидеть в обнимку и молчать, и молчание это не тяготило, а наоборот, наполняло душу теплом и тихой радостью. Лёпа смотрел на мерцающий Млечный Путь, слушал затихающее дыханье города и думал о том, что всё-таки поступит в техникум, а потом, может быть, даже и в институт. И в Крым они поедут дикарями, в палатке будут жить у самого синего моря. И поженятся, несмотря на недовольство Ленкиной матери. Никуда не денется, когда узнает кое-что…

Жизнь-то ведь, если подумать, в целом вокруг хорошая. Интересная жизнь. Нужно только это понимать.

И, в общем-то, неплохо, что всё так и будет ещё долго-долго.

Всегда.

Вечно…