Повесть о чистом небе

Глава 3

Двадцать шестая танковая бригада дислоцировалась на небольшом отдалении от аэродрома «Правороть». Личный состав, заметивший приближение к ним фашистских бомбардировщиков, в срочном порядке передал информацию ближайшим противовоздушным соединениям в надежде, что они нанесут упреждающий удар по вражеским воздушным целям. Увы, зенитные расчеты были уничтожены предыдущей группой люфтваффе и не смогли преградить путь фашистам. Гитлеровцы работали по заранее подготовленному плану, состоявшему из нескольких пунктов. Первым делом нужно было выбить противовоздушную оборону – с этой задачей успешно справились две первые крупные немецкие авиагруппы. Второе – блокировать аэродром, несколькими звеньями «Мессершмиттов» и сбросить на взлётно-посадочную полосу россыпь авиабомб, чтобы вывести из строя авиацию противника. И, наконец, третий, и самый главный пункт – нанести точечные удары по скоплению советской бронетехники. Если задуманное воплотить в жизнь, этот участок фронта без нужного количества танков и воздушного прикрытия станет отличным направлением для прорыва линии обороны войсками вермахта. Нанеся удар по южному флангу красной армии, танковыми соединениями можно будет легко разрезать линию фронта и пройти в глубь русских позиций, отрезав снабжение остальных сухопутных частей Красной армии. Но не все пошло по хорошо продуманному плану немецкого командования: советские истребители навязали отчаянный воздушный бой прямо над аэродромом и задержали большую часть бомбардировщиков, но, к сожалению, не всех…

Сейчас, наблюдая за выстраивающимися в небе в боевой порядок «Юнкерсами», танкисты отчетливо понимали: надеяться не на кого. Зенитки уничтожены, самолёты скованы воздушными боями, средства противовоздушной обороны отсутствовали. Авиаудара было не избежать. Приходилось уповать на одно: что бомбы лягут неточно, вразброс, что снизит количество уничтоженных танков и людских потерь. Понятно, что помочь могло только чудо, все знали, насколько точны и выверены фашистские удары, с какой скрупулёзностью они подходят к разведке и выполнению боевых задач, но надежда, как говорится, умирает последней.

– Все в укрытие! – разнеслась над окопами отчаянная команда командира первого батальона, которую по цепочке передали на левый фланг, где дислоцировался взвод под командованием старшего лейтенанта Дмитрия Фугарова.

– Все в окопы, к земле жмитесь! Как к мамке родной жмитесь, головы не высовывать! – продублировал команду командир взвода. Крепкий мужчина средних лет, хромающий на одну ногу и со шрамом от ожога на левой щеке. Сам же он в это время вскочил на броню танка и стал вглядываться в приближающийся строй фашистских бомбардировщиков.

– Товарищ старший лейтенант! Смотрите сюда! – закричал подбежавший сержант Строев, показывая рукой почти на линию горизонта.

Фугаров прищурил глаза, всматриваясь туда, куда указывал сержант. Через несколько секунд он заметил быстро приближающийся советский истребитель. Як, сблизившись с немецкой авиагруппой, начал стремительно набирать высоту и длинной очередью поразил головной «Юнкере», который вот-вот должен был начать бомбометание.

– Вы только поглядите! Во даёт! – закричал сержант, прислонившись к укрытому маскировочной сеткой командирскому танку. – Дима, ты видел?! – обратился он к старшему лейтенанту, который к тому времени перебрался на башню и достал из сумки бинокль.

– Видел, видел, точно ангела-хранителя Бог послал, – с выдохом облегчения ответил взводный.

Когда одинокий истребитель вступил в бой, только несколько самых храбрых бойцов, несмотря на приказ, всё же аккуратно выглянули из укрытий. Еще бы, пикирующие бомбардировщики немцев били предельно четко, оставляя после попадания огромную воронку. Даже если авиабомба чудом ляжет в двадцати метрах от позиций, в лучшем случае можно будет отделаться контузией, в худшем… Впрочем, деваться было некуда, нужно было прижаться к сырой земле на дне окопа и молится. Когда же первый немецкий «Юнкере» загорелся и как подкошенный рухнул вниз, несколько солдат, не сдерживая эмоций выглянули из укрытий, прокричали короткое, негромкое «Ура!». Услышав отчаянный крик радости, остальные пехотинцы в недоумении тоже стали приподнимать головы из окопов.

Через пару секунд шлейф чёрного дыма пустил второй «Юнкере», ликование на этот раз стало всеобщим. Строй фашистских самолётов моментально развалился, и они хаотично стали разворачиваться в обратном направлении. Советский истребитель даже не думал сдаваться или выходить из неравного боя. Напротив, он сделал очередной вираж и предпринял атаку на третий вражеский бомбардировщик. Тот остервенело отстреливался, выпуская град красных молний в сторону преследователя, Як же, несмотря на убойную дистанцию, не открывал ответный огонь.

– Неужто патроны закончились? – пошёл ропот по позициям. – Могло и пушку заклинить. Или боекомплект неполный, – заметил кто-то из бывалых солдат.

Напряжение нарастало. Тогда Як, проворно маневрируя, чтобы не попасть в прицел фашистских пулемётчиков, стал резко набирать скорость, выжимая из двигателя своей машины все возможные резервы. Поравнявшись с бомбардировщиком, он резко положил самолёт на крыло и пошел на таран. В этот момент личный состав танковой бригады и дислоцирующейся рядом восемьдесят девятой гвардейской стрелковой дивизии, не дожидаясь приказа, покинули укрытия. Офицеры, сержанты и солдаты, затаив дыхание, старались не упустить из вида итог этого поединка, который через пару секунд закончился мощным таранным ударом. В воздухе раздался резкий хлопок и скрежет металла, донесшийся до земли едва слышным эхом. «Юнкере» поначалу накренился на один бок, затем как будто чихнул и стал заваливаться на другое крыло, разваливаясь на части. Ещё одна отчаянная попытка удержать курс не увенчалась успехом и бомбардировщик камнем понесся к земле.

Всплеск всеобщего ликования мгновенно разлетелся над замаскированными бронемашинами, командными землянками и бескрайним полем, изрытым сетью глубоких окопов. Рядовые подбрасывали вверх пилотки и обнимали друг друга. Страх и нервное напряжение перед лицом неминуемой гибели вмиг превратились в буйное празднование воздушной победы. Раздавалось громогласное «Ура-а-а!», смех и местами протяжный свист. Но ликование продлилось недолго. Через несколько секунд крики стихли, наступила гнетущая тишина, словно невидимый дирижёр резко взмахнул своей палочкой, отдав строгий приказ замолчать.

До предела напрягая зрение, все ждали, сможет ли советский ас пережить это отчаянное столкновение. Як стал сильно крениться, теряя управление: еще бы, ведь он протаранил самолёт намного крупнее себя и по габаритам, и по весу. Спустя несколько безуспешных попыток выровнять истребитель, у него оторвалась часть крыла, Як, завалившись на бок, устремился к земле.

Все, наблюдавшие за этим резким падением, ахнули, Фугаров в сердцах ударил себя ладонью по колену. Тысячи глаз были прикованы к черной падающей фигуре самолёта на голубом фоне. В головах бойцов крутилась одна и та же мысль – мысль о том, чтобы советский лётчик как можно скорее покинул самолёт. Выпрыгнул из кабины, ведь у всех пилотов есть парашют, всегда есть последний шанс на спасение.

– Прыгай уже! Не мешкай! – громко выкрикнул Строев, не сдерживая эмоций.

Вздох облегчения прозвучал лишь тогда, когда от падающего Яка отделилась маленькая, едва заметная чёрная фигурка пилота. Не улыбнулся в этот момент только старший лейтенант Фугаров, он был опытным бойцом и уже несколько раз видел, как пилоты экстренно десантируются из самолёта и не раз общался с опытными лётчиками. На такой высоте, купол нужно было выпускать сразу же, каждый потерянный миг мог стоить жизни.

– Парашют! Парашют! Дергай кольцо! – многоголосым хором скандировали сотни бойцов. Фугарову на миг показалось, что он оказался на футбольном матче, где болельщики хором подбадривали и гнали к чужим воротам своего любимого нападающего. На миг перед глазами пронеслись картинки из прошлого, когда он на своём любимом стадионе, который часто посещал до войны, с удовольствием и азартом болеет за московское «Динамо». Только сейчас все не болели за именитых спортсменов, все болели за одного единственного молодого лётчика, поставившего на кон свою жизнь, чтобы спасти своих боевых товарищей. Он не знал их имен, никогда не видел их лиц, он просто выполнял свой долг, который на войне часто имеет самую высокую цену.

– Неужто ранен? Может, сознание потерял? – еле приоткрывая губы, потухшим голосом проговорил старший лейтенант, глядя за всем происходящим в бинокль. От напряжения он все крепче сжимал бинокль, как будто это чем-то могло помочь лётчику.

– Есть, раскрылся! – не отводя взгляда от появившегося на фоне синего неба белого купола, воскликнул танкист и, облегчённо выдохнув, осмотрелся по сторонам.

Теперь уже земля стала дрожать не от разрывов авиабомб, а от протяжного выкрика сотен голосов: «Ура-а-а-а!!!» На этот раз ликование стало всеобщим. Пилотки вновь взмыли ввысь, словно стаи возвратившихся в родные края перелетных птиц. Танкисты и стрелки радовались как дети – кричали, свистели, хлопали в ладоши. Не часто им приходилось видеть, как лихо расправляются с фрицами советские асы, а уж наблюдать воздушный таран. Многим казалось, что такие подвиги встречаются только на желтоватых страницах ежедневных армейских газет, таких как «Красная Звезда» или «Сталинские соколы». И если уж случится такой подвиг, то всегда где-то далеко-далеко на далёких фронтах, а не вот так прямо перед глазами.

– Там же немцы! – услышал Фугаров дрожащий голос стоявшего рядом сержанта. Улыбка, едва наметившаяся на строгом лице офицера, вновь испарилась.

– Где немцы? – переспросил он.

– Там, куда наш летун приземляется, – указав рукой в сторону лесополосы, сказал сержант. – Там же у них пулемётные расчёты и укреп позиции, – продолжал нагнетать обстановку Строев.

Фугаров ловко соскочил с танка и со всех ног бросился к землянке командира роты. Ещё издалека прямо на бегу он что есть мочи выкрикнул:

– Связь! Свяжитесь с комбатом! Нашего лётчика надо спасать.

Командир роты, старший лейтенант Макеев понял его с полуслова. И когда Фугаров вбежал в землянку, тот уже запрашивал сеанс связи с командиром батальона.

Оказалось, что комбат лично видел воздушный бой, хоть и не так детально, расстояние было поприличнее, но и бинокль у него был не сродни лейтенантскому. Поэтому он ответил без всяких промедлений.

– Выручайте. Спасти героя! Любой ценой спасти. Если нужно, прорывайтесь с боем под мою ответственность. Комбригу я лично доложу, – послышался из трубки твердый решительный голос.

– Фугаров, ты слышал?

– Так точно.

– Тогда действуй. Твои машины ближе всех к месту приземления.

– Есть! – ответил старший лейтенант и со всех ног бросился обратно к своим танкам.

– Вторая и третья машины! Полная боевая готовность! – ещё издалека закричал он. – Снять маскировочные сети. Выдвигаемся в сторону приземления лётчика. Ориентир сто севернее лесополосы и пятьсот прямо, чуть левее бруствера перед позицией пулемётного расчёта.

Вскочив на танк, он громко скомандовал:

– Пехота на броню! Живо!

– Не маловато будет на двух машинах-то? – спросил сержант, запрыгивая на танк вслед за Фугаровым, – боязно что-то чутка.

– Лётчику не боязно было, когда он один против семерых пошёл, а тебе боязно? Так что ли? Если бы «Юнкерсы» долетели? Где бы мы сейчас с тобой были? А? – рявкнул Фугаров, заняв место в башне и надевая шлемофон.

– Верно говоришь, товарищ старший лейтенант… ох, верно… – сержант подал руку рядовому, запрыгивающему на машину, и помог подняться на корпус танка, который уже начал движение, лязгая тяжелыми гусеницами.

Гулаеву повезло. Ветер, который как нельзя кстати значительно усилился, одним резким порывом сместил его падение в сторону от пулемётного расчёта фашистов поближе к широкой лесополосе. Приземлившись, он припал на колено и сбросил парашют. Мгновенно осмотревшись, принял решение пробираться к лесопосадке. Медлить было нельзя. Его заметили и открыли огонь. Варианта у его преследователей тут было два: либо попытаются взять в плен, либо уничтожить. Но вернее всего уничтожить. Небось уже выдвинулись на поиски. «Вон они, гады, точно!» – подумал про себя Николай, заметив, как вдалеке немцы, засёкшие место приземления, стали выстраиваться цепью, двигаясь в его направлении. Пробираясь ползком, пытаясь прятаться в невысокой траве, он добрался до лесополосы, в которой только-только начали цвести деревья акации. Залег. Глубоко вдохнул воздух. «Пахнет-то как. Точно как дома», – подумал Николай, пытаясь воспоминаниями из детства успокоить бешено колотившееся в груди сердце. Перед глазами всплыло очертание густой рощи в конце его улицы, сплошь состоявшей из высоких деревьев акации. Этот запах всегда напоминал ему о пришедшей весне, о разлившемся по пойме могучем Доне, о скорой рыбалке на пару с дедом, это был запах беззаботного детства. Впрочем, сейчас он лишь на секунду вернулся в воспоминаниях в родную станицу. Времени на сантименты не было, враг был рядом. Враг тоже видел воздушный бой, враг не будет брать в плен, он идет мстить, идёт его уничтожить. Эта мысль на контрасте с детскими воспоминаниями заставила мгновенно собраться, тело наполнилось энергией, руки вновь налились силой. Истощенный от перегрузок организм выбросил в кровь львиную дозу адреналина.

Николай отщелкнул застёжку кобуры, достал пистолет. Передёрнул затвор чёрного вороненого ТТ. Следом расстегнул портупею и осмотрел раны на груди и посеченную гимнастёрку.

– А-а, царапины, до свадьбы заживёт, – про себя сказал он и, оторвав окровавленный лоскут, отбросил его в сторону. Затаив дыхание, прислушался. Сквозь шелест листвы одинокой берёзы, затесавшейся среди крупных акаций, пение птиц и жужжание насекомых, еле слышались прерывистые фразы переговоров немецких автоматчиков. Он оглянулся назад, расстояние до наших позиций он оценил в пятьсот-шестьсот метров. Далековато. Еще и лесополоса хорошо просматривалась со всех сторон, так как ветки ещё не выбросили листву. Будь сейчас лето, нырнул бы в густые заросли и ищи-свищи пилота. Но деревья были еще голые. Рассчитывать на то, что на этом участке удастся оторваться от фашистов, не приходилось. Бежать даже на полусогнутых было бессмысленно. Верное дело – стать легкой мишенью, по которой любо-дорого пройтись длинной очередью. Тем паче что при приземлении он подвернул левую ногу, которая сейчас неприятно ныла, вызывая острую боль при ходьбе. «В клещи берут, – понял Гулаев, заметив, что с другой стороны лесополосы показалось несколько фрицев с поджарой черной овчаркой. – Когда успели обойти? Видно, вторая группа шла вдоль небольшого оврага с другой стороны поля», – догадался лётчик.

Прижавшись к земле, Николай занял позицию и был готов к схватке. Сосредоточенно глядя на мушку пистолета ТТ, он ждал неизбежного скорого боя с группой гитлеровцев. «Пулемет бы сейчас, и гранат пару, вот это было бы дело», – подумал про себя лётчик и почесал подбородок, который щекотала молодая трава. На ствол его пистолета, как ни в чём не бывало села золотисточерная пчела.

– Что, и тебе повоевать захотелось? – шёпотом спросил он её.

Та в ответ лишь перебирала мохнатыми лапками.

– Ничего, ничего. Еще повоюем, – обращаясь к незваной гостье, сказал Николай и ещё раз огляделся.

Мысль о том, что этот бой может быть последним, резко стукнула в виски. «Так, давай еще раз, – обратился он сам к себе, – оценим обстановку, ага вон там место понадёжнее будет». Николай ловко переметнулся в неглубокую канавку, для маскировки положив на её край несколько сухих веток, затем достал запасную обойму и осмотрел наполненный под завязку магазин, чуть слышно произнёс: «Хоть патронов в достатке, на всех хватит».

Немцы, их было не меньше пятнадцати, вплотную приблизились к месту, где он бросил парашют и остановились, активно переговариваясь между собой. Однако четверо из них отделились от общей группы и продолжали движение вдоль лесополосы ускоренным шагом. Расстояние до них быстро сокращалось. Вторая группа была еще далеко и пока не представляла опасность. Решение пришло интуитивно, когда до ближайшего фашиста оставалось метров тридцать: Николай прицелился и выстрелил. Фриц, идущий первым, как бы споткнувшись, упал, не успев даже вскрикнуть. Вслед за ним трое других автоматчиков рухнули на землю, заняв огневые позиции. Раздалась длинная очередь. Потом вторая, третья. Град пуль со свистом рассекал воздух, косил траву, ветви акаций, впивался в стволы деревьев. Затем наступила тишина. Николай лежал на земле. Нужно было выждать момент, чуть приподняться, прицелиться и снова выстрелить. Главное – прицельно, нужно было поймать момент, когда немцы приподнимутся с земли. По лежащему на земле попасть намного сложнее… Вдруг его размышления прервало странное ощущение легкой вибрации. Он почувствовал, что по земле раскатывается лёгкая дрожь. Такая, как будто несколько всадников мчат во весь опор, пытаясь обогнать друг друга. Но нет, в этот раз Гулаев промахнулся, через пару мгновений дрожь стала перерастать в металлический лязг, немного напоминающий звон маленьких колокольчиков, послышался едва различимый, приглушённый гул моторов. Он приподнял голову и увидел, как немцы на полусогнутых начали быстро ретироваться к своим позициям. Посмотрел влево, вторая группа вовсе нырнула в лесополосу и припустила со всех ног. «Текают, гады. Значит, наши мчат», – пронеслось в голове лётчика. Интуитивно он повернул голову на звук и глянул вправо на заросшую дорогу, идущую вдоль лесополосы. Поднимая в воздух клубы пыли, на полном ходу мчались два советских танка Т–34, двигаясь к месту, где он оставил свой парашют. Выждав, пока расстояние до немцев, теперь уже убегающих во всю прыть, станет безопасным, он вышел на край поля и стал махать шлемофоном.

«Наши, наши подоспели…» – в голове кружились самые лучшие слова на свете, по крайней мере, на войне лучше фразы и придумать было сложно. Очень быстро его заметили. Одна из машин, шедшая первой, устремилась в его сторону, а вторая стала посылать один за другим снаряды в сторону немецких позиций. «Бах-ах… Баба-ах», – раздавались раскатистые выстрелы башенного орудия.

Николай с облегчением вздохнул и, вытерев пот со лба, присел на молодую траву. Недавнее перенапряжение трансформировалось в свинцовую усталость, мгновенно наполнившую мышцы. Вытерев рукавом гимнастерки лицо, он медленно завалился навзничь и устремил взгляд в бесконечную синюю высь. На какой-то миг он забыл обо всём, поглощённый глубиной этого чистого неба. Еще несколько минут назад там шел ожесточённый бой, а сейчас прямо над его носом пролетела уже знакомая ему пчела, устремившаяся к цветкам акации, чтобы собрать очередную порцию медоносного нектара.

Танкисты, заметив лётчика на краю лесополосы, прибавили ходу. Когда танк уже был совсем рядом, с брони соскочили несколько пехотинцев, среди которых был здоровенный мужик. Не молодой уже, около пятидесяти. Он, несмотря на приличный возраст, ловко, в каких-то два прыжка, подскочил к пилоту. Склонился над ним и почти прокричал:

– Ранен? Вижу, что ранен, ничего. Потерпи, сынок! Не двигайся, лежи. – он схватил его крепкими ручищами в охапку и прокричал бежавшим следом бойцам: – Быстрее уходим.

Николай хотел возразить, что не ранен, что может сам идти. Но нерасторопного офицера уже закинули на броню подоспевшие на помощь пехотинцы. Танк резко развернулся на месте и полным ходом помчался в обратном направлении, напоследок выстрелив из пушки. То же самое проделал и экипаж второй тридцатьчетвёрки.

Через сорок минут руку Гулаеву уже жал прибывший в расположение первой роты 326-го полка Александр Владимирович Кочетков – командир двадцать шестой гвардейской танковой бригады. Высокий, белобрысый офицер так крепко трусил ладонь лётчика, что, казалось, от переизбытка чувств может случайно оторвать её и забрать себе на память.

– Молодец, Коля, ох, порадовал, так порадовал. Знатно ты стервятников потрепал. Много я чего видывал… многого нагляделся. Но такого не припомню. Чтобы вот так вот запросто, в одиночку! Без прикрытия! Раз-два и посыпались «Юнкерсы» как горох из дырявого мешка! Эх, хорош, сокол, ничего не скажешь. – комбриг пригладил светлые волосы и подмигнул пилоту: – Слышал я, конечно, что у Вовки Боброва хорошие лётчики есть. Но чтобы такие лихие… – крепкая рука подполковника не выпускала ладонь Гулаева.

Полковник Кочетков славился на всю дивизию требовательностью и справедливой строгостью. Он обладал необычайно басистым голосом и отчитывал бойцов так, что некоторые даже падали в обморок от нервного перенапряжения. Правда, стоит заметить, что с таким же усердием комбриг любил и хвалить отличившихся солдат и офицеров. От его похвальбы, конечно, подчинённые в обморок не падали, но, бывало, потели изрядно. Такой уж был у них командир, ничего не делал наполовину. Если выговор, то такой, что уши вянут, если похвала, то может так приобнять, что все кости до позвоночника прохрустят. Тем временем он продолжал, глядя на лейтенанта:

– Эх ты! Небось, на лучшем счету в дивизии? Угадал? С доски почёта не слезаешь? – Кочетков наконец-то выпустил лётчика из объятий, сделал два шага назад и, прищурившись, смерил Гулаева взглядом. – Да ладно тебе! Хватит скромничать, все молчишь и молчишь, меня не проведешь, по всему вижу, что гордость полка.

– Не то чтобы прям полка… – перебил разгорячённого полковника Гулаев, потупив взгляд и поправляя растрепавшиеся жесткие кудри.

– Да ладно тебе. У меня глаз намётан. Так, кто тут у нас хозяин? – и полковник окинул собравшихся сержантов и офицеров взглядом.

Капитан Горничар, командир первой роты, первого батальона, 326-го полка. – ответил высокий чернявый офицер с уже обозначившейся, несмотря на молодой возраст, лысиной.

– Так, капитан. Как мы почествуем гостя? Разносолы имеются?

– Наш рацион хоть и скромен, не сродни летуновскому но ради такого случая… – капитан выдержал небольшую паузу и улыбнулся: – В общем, не ударим в грязь лицом. Есть у нас кое-какие припасы. – капитан указал рукой на импровизированный стол, сооружённый под раскидистыми берёзами. Затем немного смутившись, сказал: – Извините, рюмок и стаканов нет, есть только кружки.