Бункер (записки Аллана Рамсэя)

И всё не мог решиться.

Однажды он, как всегда, ехал от девушки к себе в особняк, и на светофоре, когда ждал зелёного света, увидел молодую пару, целующуюся под дождём. И тут дедушка представил, что и девушка, такая молодая и приятная, рано или поздно влюбится, и будет также целоваться под дождем. А он, старый хрыч, будет также стоять на светофоре, смотреть на возлюбленных, и проклинать себя, что так никогда не смог сказать девушке то, что он хотел ей сказать. Он развернул свой роллс-ройс и поехал обратно в Ислингтон.

– Ой, вы вернулись! – искренне обрадовалась девушка.

То, что девушка обрадовалась его возвращению, придало деду сил.

– Да вот, решил побыть с вами ещё чуть-чуть, – сказал дед, и попытался пошутить. – А то вот найдёте себе жениха, выйдите замуж, уедите, и уже не посидишь с вами!

– Ой, да вы что! – зарделась девушка. – Мне пока и здесь хорошо! Да и мама недавно умерла, какая женитьба?

– Ну, как влюбитесь, – продолжал дед, – иначе будете думать.

– Ну, как влюблюсь, там и посмотрим.

Некоторое время они сидели в тишине.

– А вообще, мне кажется, я вообще никогда не выйду замуж, – сказала девушка. – Я старомодна.

– В каком смысле?

– Читать люблю. Дома сидеть люблю. Готовить люблю. А слово «эмансипация» терпеть не могу. Как, впрочем, и изнеженных мужчин. Женщина должна быть женщиной. А мужчина – мужчиной.

– О, сейчас такие слова не часто услышишь!

– Я же говорю вам, я старомодна! Кому я такая нужна? Я и не понимаю, как можно всё бросить, и карьерой только заниматься? Я и няней стала, потому что детей люблю. Сидеть с малышом, это такое счастье, даже деньги неудобно как-то за это получать.

– Ну вы даёте! Молодёжь сейчас так совершенно не думает!

– Ну сколько же можно повторять – я старомодна!

– Ну и где-же вы мужа молодого найдёте с такой старомодностью?

– Муж не баранина для жаркого – молодость тут не главное.

– Ну, так думать, вы так и женихов всех молодых пропустите, останутся только какие-то потрёпанные типы. Типа меня. Старого барана.

Дед очень волновался, но перевёл всё в шутку и рассмеялся.

– А кто вам сказал, что вы потрёпанный тип? – тоже рассмеялась девушка. – Старый коньяк стоит больше, чем молодое божоле.

– Ну, получается, если вам человек, ну вот, примерно моих лет, – деда внутри трясло, но внешне он был спокоен, – и примерно моего социального статуса, предложит вам руку и сердце – вы что, не откажитесь?

– Ну вы и скажите! Ну и это смотря что за человек. Главное ведь, это человек, а не его возраст и социальный статус.

– Ну, допустим, такой вот, как я.

– Ну… – девушка долго смотрела на деда, а затем тихо сказала. – За вас бы я пошла.

– А если я сейчас, прямо вот сейчас сделаю вам предложение руки и сердца, – деду было тяжело дышать. – Пойдёте?

– Пойду, – через какое-то время сказала девушка, глядя деду в глаза.

– И что, вас не пугает моё положение простого водителя? Не пугает, что у меня только и есть, что эта несчастная квартира?

– Несчастная квартира?! Да вы жизни не видели! У нас в Лестере иной раз живут в таких берлогах, будто медведя позавчера оттуда выгнали. И хорошо живут, с любовью. А это замечательная квартира. И я работать пойду, не на шее мужа ведь сидеть. Да и большего мне не надо. Я и не понимаю роскошь эту. Я привыкла довольствоваться малым, даже и не думаю о большем. И вообще, мне кажется очень странным, что у такого добрейшего и благородного человека как вы, до сих пор не было жены.

И девушка взяла дедушкину кисть, ту, на которой не хватало двух пальцев, и поцеловала её с благодарностью.

Дедушка отвернулся, скрывая слёзы, и сказал, что сейчас они должны поехать в одно место, посадил удивлённую девушку в лимузин, и поехал в Челси.

– Вы хотите познакомить меня со своими хозяевами? – испугалась девушка, когда дед въехал в ворота своего шикарного особняка.

– В некотором роде да! – сказал дед.

Он ввёл девушку в свой дворец, и громко попросил всем слугам собраться.

– Встречайте вашу хозяйку, будущую миссис Рамсэй!

Девушка недоумённо посмотрела на деда.

– Я думаю, что тот, кто искренне довольствуется малым, достоин немного большего. – скромно ответил на её взгляд дед. – Ещё у меня несть недвижимость за океаном, в Новой Англии, несколько квартир и большое поместье под Эдинбургом с прекрасной конюшней. Я приглашаю вас поехать туда завтра, и покататься на лошадках.

Бабушка Гленна, а это была она, упала в обморок.

Отец говорил, что отец рассказал ему эту историю один раз, и, когда рассказывал, то отворачивался, краснел, очень волновался, и проживал всё по-настоящему заново. Бабушка Гленна, наоборот, очень любила эту историю и раньше часто рассказывала её в семейном кругу.

Когда я учился в Оксфорде, увлекался литературой, посещал лекции на филологическом факультете, я помню, как в воспоминаниях жены Достоевского описано признание великого писателя ей в любви. Очень похоже. Когда я читал потом бабушке эти куски, её глаза были на мокром месте, и она шептала: «Всё так! Всё так!».

Сижу, перечитываю написанное и сам плачу!

Только что ко мне постучалась Гризель, и сказала, что «Кеннет позволяет себе лишнее». Я сказал, что обязательно серьёзно поговорю с ним. Затем я взял Гризель за руку, и сказал, что её никто не унизит в моём доме, и я дам отпор любому, будь он хоть мой сын. Гризель поблагодарила, и улыбнулась мне. Я не люблю сравнений, но она чем-то напоминает бабушку Гленну. Из простой семьи, но с внутренним природным стержнем. Совсем не похожа на отца, хотя тот и говорил, что он, Макгрегор, королевского рода, а настоящие короли бастардов не бросают. Потом бабушка, когда ещё окончательно не поселилась на перламутровых берегах, просила Гризель в дом взять. Говорила, что чувствует родственную душу. И она была права. Я тоже что-то чувствую, когда Гризель просто кладёт приборы за обедом или наливает суп из супницы. Гризель аристократка больше, чем сводные брат и сестра, рождённые в официальном браке, пусть и носит фамилию матери.

Я много выпил. Надо спать.

3.

Я долетел до Ньюфаундленда, и некоторое время смотрел на рощу из окна геликоптера. Потом вышел, и направился к дому. Две панели мягко расступились в разные стороны. Робот-слуга включился, и спросил, что я желаю. Я сказал, что желаю, чтобы он продолжил свой отдых. Робот мне ответил, что я отлично пошутил.

Я поднялся на мансарду, открыл шкаф, и спрятал дневник за оставшимися книгами. Была когда-то богатая библиотека. Но год назад значительно поредела. Прилетевшие люди долго отбирали книги, спорили между собой, затем забрали три четверти томов, предварительно всадив в них чипы, и улетели. Книги вернуться только через девяносто девять лет. Я их уже не увижу. Скоро окончание учёбы, которой нет, факультет закрыт, диплома специалиста я не получу, в связи с упразднением специалистов в этой области, следовательно, пропуск в закрытую библиотеку мне будет заказан, и что дальше? Послушаться отца, и отправиться в первую марсианскую колонию преподавать детям послепотопную историю с литературой? И прожить, возможно, всю жизнь под колпаком в искусственной атмосфере?

Я беру с нижней полки книгу в цветастой обложке, на которой нарисован смеющийся мальчик в условной ракете, летящий на фоне звёзд, над которыми сверху стоит размашистая надпись: «Антология послепотопной детской поэзии». Открываю книгу. Никакой послепотопной детской поэзии там нет. Давно вырвано и выброшено. Но есть описание от руки шотландских кланов и расцветки тартанов. В детстве, когда дедушка был ещё жив, под его присмотром рисовал и записывал. Дедушка их туда засунул. В твёрдой обложке листы было удобнее хранить. И поэтому они сохранились. Посмотрели на корешок, и отодвинули в сторону, даже не раскрыв. Отец про эти листы не знал, в отличии от тех книг и дневников бабушки Бренды, которые забрали. Открываю страницу, на которой изображён лев в короне с открытой пастью в круге из ремня, с выведенной на ремне надписью ««S RIOGNAL MO DHREAM». «Мы королевского рода». Расцветка тартана похожа на рамсэевскую, с преобладанием черно-красного, но на пересечении этих цветов квадраты тёмно-зеленого цвета, и белые линии чуть потолще. Герб и цвета клана Макгрегор. Отцом Гризель был Макгрегор. Кто знает, может, моя дальняя родственница.

Я ведь тоже из Макгрегоров.

Мой дальний предок, первый Макгрегор в моём послепотопном роду, служил на копии английского морского корабля-фрегата «Виктория», принимавшего участии в Трафальгарской битве за несколько веков до Потопа, где допотопные люди в допотопном мире убивали друг друга. Но мой предок никого не убивал. И каюты корабля были заполнены не воинствующими матросами, а туристами, отдыхающими и курсирующими по маршруту Ливерпуль-Монреаль, и отдавшие очень большие допотопные «деньги», чтобы сделать этот маршрут именно на этой копии старинного фрегата.

Мой предок не был в техническом персонале корабля, а состоял в команде развлекательного обслуживания. Его отобрали из нескольких сотен претендентов на это место. Он умел поиграть с отдыхающими на палубе в волейбол, наверное, слышали про эту древнюю игру, увлечь разговором и рассказать хорошую историю, или, как раньше это называли, анекдот, а также выйти в группе музыкантов в национальной одежде и сыграть на волынке. В тот роковой вечер он как раз и играл на волынке. В воспоминаниях говорилось, что внезапно корабль дёрнуло из стороны в сторону, горизонт перекосило, но никто ничего не понял. Затем буквально через несколько минут раздался сигнал тревоги, и голос капитана из колонок, в которых он просил всем покинуть палубу, что все и сделали, кроме одной подвыпившей девицы с бокалом в руках, которая не желала спускаться в трюм, и говорила, что они с родителями заплатили большие деньги за путешествие, и за эти деньги капитан обязан слушаться её приказов, а не она его. Моему предку, как человеку, умеющему найти язык и подход почти к любой женщине, попросили нежно и без грубости уговорить девушку покинуть палубу. Если бы это доверили не такому обаятельному человеку, как мой предок, может быть, девушка и спустилась бы к родителям. Но, увидев моего предка, она стала отчаянно с ним заигрывать. Первым делом она задрала ему юбку, и обнаружив на Макгрегоре трусы, сказала, что он никакой не шотландец, так как настоящий шотландец трусов под юбкой не носит. Затем она стала требовать, чтобы Макгрегор дал ей поиграть на волынке. Предок сказал, что даст, но только в том случае, если после этого девушка спуститься в каюту. Девушка согласилась, затем пару раз неудачно дунула, отдала обратно волынку, но в трюм спускаться и не думала, побежала к лодкам, откинула полог, схватила спасательный жилет, и принялась его одевать на себя. Подбежавший предок сказал, что этого делать нельзя, и из-за этого могут быть проблемы. Девушка снова сказала, что за те деньги, которые они с родителями потратили на эту поездку, проблем из-за какого-то спасательного жилета быть просто не может. А вот если предок не поможет ей одеть жилет, проблемы будут у него. А ей одеть сейчас жилет просто необходимо, ибо ей не терпится узнать, какого-го это, быть одетым в спасательный жилет. Предку ничего не оставалось, как помочь девушке одеть спасательный жилет. Затем девушка снова стала бегать по пустой палубе, где кроме них никого не было, и кричать: «Догоняй, шотландец, догоняй!». Мой предок, вышедший из себя, решил всё-таки прийти к радикальным мерам. Он догнал девушку, схватил её за руку, и сказал, чтобы она сейчас же снимала жилет, и спускалась в трюм.

– А иначе что? – рассмеялась девушка.

– А иначе я выброшу вас за борт! – сказал рассвирепевший Макгрегор.

Вдруг девушка что-то увидела за спиной предка. Что-то такое, от чего широко раскрыла от ужаса глаза.

Мой прапрапрадед обернулся. На них надвигалась огромная стена, которая, казалось, достигала неба. Это была огромная, просто громадная волна. Он завороженно смотрел на неё, и вдруг оказался высоко-высоко в небе. После этого Макгрегор полетел вниз, и потерял сознание.

Пришёл он в себя уже в воде. Девушка с спасательном жилете завязывала кусками материи, оторванной от своего платья, у волынки под мундштуками, чтобы не вышел воздух. «Что смотришь, давай помогай!» – жёстко сказала отрезвевшая девушка, увидев, что мой предок открыл глаза. Вдалеке, в паре километрах виднелась «Виктория», заваленная набок. Они завязали под мундштуками, и застегнули ремни волынки на последние дырки, чтобы крепче сидела и не сползла. И тут что-то бабахнуло вдалеке. «Викторию» не было видно в клубах дыма. Затем сквозь дым стали показываться языки пламени. Корабль не перевозил никакого горючего, а был туристическим удовольствием. Допотопной штучкой, которую могли себе позволить за допотопные «деньги» лишь избранные. Более сотни пушек стреляли, понятно дело, не ядрами, а конфетти, фейерверками и разными взрывчатыми салютами, хранившимися в очень больших количествах на корабле для веселья пассажиров. И вот они, очевидно, каким-то образом сдетонировали и взорвались. И теперь корабль горел. Девушка жутко закричала, и поплыла в сторону корабля. И тут Макгрегор увидел вторую волну, не меньше первой. Он поплыл за девушкой, догнал её, развернул её к себе, влепил оплеуху, крепко привязал шнурками ремень волынки к её спасательному жилету и крепко прижал к себе. Волна снова подкинула их высоко-высоко в небо. А потом была еще одна волна. И еще, и еще, и еще… А потом хлынул дождь. Мы не знаю тонкостей, о чём они говорили, когда были в море, о чём они думали, отбивались ли от акул, этого до нас не дошло. Известно только, что катастрофа их застала не так далеко от берега, буквально через сутки они увидели за стеной дождя землю. И погребли к ней. Бывает, что волны отбрасывают человека далеко в море. А бывает, наоборот, прибивает к земле. Этим двум повезло, им выпал второй вариант. Земля под ногами дала энергию и стимул этим обессиленным людям. Макгрегор с девушкой, поднявшись и взявшись за руки, стали забираться вверх по крутому берегу. И им снова повезло. Сверху им стали кричать, а затем сбоку по невидимой за дождём тропинке появились два человека, которые помогли подняться наверх, где стоял большой дом, где они, упав на кровати, провалились в долгий и тяжёлый сон.

Проснувшись, они познакомились с хозяевами дома, пожилой парой, которая сообщила, что они находятся на острове Ньюфаундленде, на канадской территории. Пожилые люди сказали, что они потомственные рыбаки. И их сын с женой тоже рыбаки. Вся их семья из поколения в поколение ловили рыбу и креветки, и сдавали их по фиксированной цене государству. Вчера утром, задолго до землетрясения и начавшимся после него дождём сын, взяв жену и подросшего ребёнка, которого с детства приучал к рыбному делу, и отправился на своём тральщике на работу. Связь прервалась сразу после первого земляного толчка. Видели огромные волны, но так как их дом находится с внутренней стороны небольшого полуострова, в лобовую волны по ним не били. И сейчас связи до сих пор нет. Никакой связи. Совершенно никакой. И они всё это время не отрывались от мониторов, и ждали, что сын с невесткой и внук приплывут, и, увидев Макгрегора с девушкой, не разобрав за дождём лиц, решили, что это они, и побежали к берегу.

Их сын с семьёй так и не вернулся в отчий дом. Но вернулась связь, и Макгрегор с девушкой узнали, что все их родственники или погибли, или пропали без вести, что после Потопа было примерно одним и тем-же. Джейн, так звали девушку, которая тоже была шотландкой, скоро забеременела от Макгрегора, который стал ловить рыбу, отдавать её людям, и помогать восстанавливать жизнь. Они остались у этой рыбацкой пары, которая стала относиться к ним, как к собственным детям, и которые, в свою очередь, заменили им отца и мать. Первенцем была девочка, которую назвали Брендой. Второй была моя прапрабабушка Сара.

Эти наши родословные легенды, знакомые с детства, я слушал от деда в тайне, так как отец не мог терпеть всё, связанное с нашим родом и Шотландией, и требовал, чтобы мы смотрели в будущее, а не оглядывались в прошлое.

Прадеда моего Сара родила очень поздно, на самой границе репродуктивного возраста, уже далеко после Последней Войны, когда так называемые «капиталисты» хотели вернуть допотопный «капиталистический строй» и «государства». На этой войне был и Макгрегор, воевавший против этих самых «капиталистов». Его рассказы о войне сильно повлияли на Сару, навсегда внушив ей отвращение к словам «нация», «самоидентификация», и «родной язык». Она считала это мерзким наследием того самого «капитализма» и «национализма», ещё одной страшной допотопной болезни, когда люди определённой местности ненавидели людей из другой местности, и считали себя лучше. Гэльскому языку, которому её выучил отец, детей она не учила. «Нации остались в допотопье. Один язык. Одна планета. И на этой планете все друг другу братья и сёстры, друг друга понимающие с полуслова!» – впитали её дети с детства. Я бы так и не узнал ничего ни про историю Макгрегора и Джейн, ни про их допотопную жизнь, ни про жизнь Сары, если бы не дневники её сестры Бренды, которые она кропотливо вела всю свою почти вековую жизнь. В этих страницах, написанных большей частью на гэльском, живёт душа этой бездетной женщины.

Эти дневники, чудом сохранившиеся в коробках на пыльном чердаке, вызвали интерес у моего чудаковатого дедушки, который с детства любил уединение и чтение. Он захотел во чтобы ни стало их прочесть. Гэльский он учил по программе очень быстро, моментально влюбившись в этот непростой, но удивительно музыкальный язык, после чего заинтересовался Шотландией, собрал внушительную библиотеку не только гэльской, но и старой допотопной английской, валлийской, и ирландской литературы.

Дед собрался поступать на кафедру исчезающих языков, единственной в мире, где еще изучали гэльский, благо, она была рядом, в университете Квебека. Это привело в ярость прадеда, впитавшего с молоком мировоззрение своей матери о единстве языка и народа, и раздражавшегося даже от французского языка, на котором в Ньюфаундленде говорили некоторые люди. Но дедушка был непреклонен. А главное, его поддержала мать. В итоге они все разругались до такой степени, что прабабушка с дедом остались на Ньюфаундленде, а прадед с другим сыном уехал постоянно жить на Балканы, где вскоре нашёл себе другую женщину. Прабабушка, в свою очередь, нашла себе новую любовь, и покинула наш остров, прихватив с собой сына. Новым возлюбленным был специалист по затопленным городам, тогда как раз начались разговоры, что в будущем, благодаря новым технологиям, возможно их восстановление. Этот возлюбленный спускал деда на батискафе к затопленным британским городам. И дед со слезами на глазах смотрел на заросшие ракушечником и кораллами Ливерпуль, Килмарнок, Ньюкасл, Абердин, родной город первого послепотопного Макгрегора, Лондон, Бирмингем, Брайтон, Эдинбург, родной город Джейн Макгрегор, и другие города, жителями которых сейчас являются рыбы, крабы, каракатицы, да медузы. В Грампианских горах, Ам Монадх, дед поставил небольшой капсульный дом, и проводил там большую часть от учебы время, подружившись с местными Хранителями, людьми, считающими себя носителями шотландских традиций, но уже тогда заменявшие в гэльском более половины слов английскими аналогами. С дедом вместе учились на гэльском отделении три человека. На ирландском было четыре. На литовское и латвийское отделение в тот год не было желающих учиться, и отделения навсегда закрыли. Как и ещё несколько других. Дед говорил, каких языков, но я забыл. Никогда и не слышал про них.

С дедом учились вместе один юноша и две девушки. Юношей был Уинки. И две девушки. Тура и Лая. Тура стала в итоге женщиной Уинки. А Лая моей бабушкой.

Вскоре родился мой отец Рональд. С детства бабушка с дедушкой принялись наполнять сына Шотландией. Они заставили его выучить гэльский. Заставляли регулярно читать Вальтера Скотта и Роберта Бёрнса. Заставили изучать историю Шотландии и Великобритании. Заставили его выучить наизусть допотопный альманах «Птицы южно-шотландской возвышенности». И, наконец, научили его худо-бедно играть на волынке.

Шотландию отец ненавидел.

Всё больше и больше он проводил время у своего деда, моего прадеда, на Балканах, возле Андриатического моря, с его семьёй. Благодаря прадеду нелюбовь к Шотландии увеличилась в несколько раз. В шестнадцать лет он сообщил отцу и матери, что будет жить на Балканах, и Шотландия ему, мягко говоря, чужда, далека, и неприятна, и своё будущее он видит инженером- роботоусовершенствователем, как и его дед. Это было сильным ударом для моих дедушки и бабушки, ведь больше детей у них не было, как они не старались. Через пару лет после рождения отца родилась девочка, которая прожила меньше года. Капсула с её прахом висела в их спальне возле фотографии новорожденного ребёночка. Больше никого не было.

Еще немаловажным фактом для отдаления от дедушки с бабушкой было то, что они были верующими. Отец некоторое время, как, впрочем, и многие другие люди умственного склада и мироощущения, считал это психической болезнью, и с ужасом вспоминал встречи верующих, на которых присутствовал в детстве, службы, вечерние и утренние молитвы.

Отец сменил имя. Из Рональда стал Сиши, с ударением на первый слог. Имя он придумал себе сам. И, как и многие жители Земли, отказался от фамилии. Это был ещё один удар по дедушке с бабушкой. А затем отец стал жить с женщиной намного старше себя, и родился я. Гиши. Так меня нарёк отец. И категорически запретил своим родителям даже говорить со мной о Шотландии, не говоря уже об изучении гэльского языка. Он даже не оставлял меня с ними наедине. Так и не узнал бы я ничего про Шотландию, и учился бы сейчас, наверное, на роботоусовершенствователя, как и мои отец с прадедом, а деда собственного, наверное, вспоминал бы как чудака со странностями, если бы не смерть моей матери, когда мне было пять с половиной лет.

Я смутно помню прощание с ней, впрочем, как и саму мать. Строгая женщина, казавшаяся если не ровесницей бабушки, то ненамного её моложе. Бабушка часто шутила, что мать, если похудеет, то вполне сойдёт за её младшую сестру-погодку.

– Опять твоя мать смеялась надо мной! – словно в тумане я еле различаю далёкий разговор родителей.

– Что поделать, Тэва, они все пропитались допотопным прошлым с его многоязычным дебилизмом. Их уже не переделаешь. Надо признать, да, они глупы, но они мои родители, и я люблю их такими, какие они есть. Постарайся не обращать внимание на их дурацкие шутки в следующий раз. Главное, чтобы они Гиши не заразили своими глупостями, особенно христианством.

– Это-не самое страшное, Сиши, замечательная легенда об очень добром и любящем человеке…

– Тэва, мы живём не в допотопную эпоху, чтобы верить разным легендам и сказкам, какими бы они не были прекрасными.

– Ты прав. И ещё, не хотела тебе говорить, но, мне кажется, в том, что Гиши не может уснуть в отдельной комнате, виноваты твои родители.

– Я так не считаю, Тэва, хотя, кто знает…

Я почему-то в детстве не мог уснуть один в комнате. Мать возлагала эту вину исключительно на бабушку с дедушкой. У меня вообще был ужасный сон, в отличии от матери, которая спала очень глубоко.

Так глубоко, что в одно прекрасное, а точнее, ужасное утро взяла, и не проснулась.

По-моему, на церемонию меня и не взяли. Помню, каких-то голубей гонял возле Дома Прощания, и думал, когда же мама придёт за мной. Но мама так и не пришла.

Через некоторое время возле нашего дома на Балканах по проекту отца роботы-строители соорудили небольшой каменный грот с тихим, еле журчащим ручейком у входа, в котором ступени вели вниз, в комнату, в которой включался рассеянный свет, стоило только приоткрыть в неё дверь. Стены в комнате были обтянуты серым плюшем. Комната была пуста.

Через некоторое время на одной из стен появилась небольшой квадрат в темной раме, под стеклом которого поблёскивал маленький кристаллик, под которым стояла надпись из четырёх букв. ТЭВА.

Родители моей матери умерли еще до смерти своей дочери. Вроде, они и меня не застали.

Затем были два нервных сумасшедших года. После смерти матери отец почти не вылазил со своего белградского завода по усовершенствованию роботов. Работа помогала ему хоть как-то забыть о потери любимого человека. Все свои силы он отдавал роботам, которых он, не скрывая, недолюбливал. Думаю, как крупный инженер, он видел все их несовершенства, в чем-то винил себя, и нелюбовь была скорее профессиональной. Особую неприязнь отец испытывал к роботам-нянькам, которые, кстати, были не в его специализации. Он считал, и я с ним полностью согласен, что ребёнком должны заниматься родители, а не механизмы. На свой завод, с которого, как я уже говорил, он почти не вылезал, он меня не брал, а оставлял с близкими знакомыми, и всё чаще со своими родителями, моими бабушкой и дедушкой, предварительно жёстко предупредив их, чтобы ни про какую Шотландию и религию они мне не говорили. Они кивали головами, и, разумеется, поступали совершенно обратно, потихоньку учили гэльскому языку, и кормили британскими сказками, которые я проглатывал с неплохим аппетитом. При этом они попросили меня говорить отцу, что все эти шотландские картины на стенах, предметы на столах и каминной полке, и особенно волынка вызывают у меня скуку и отторжение. И когда я говорил, что меня просили, отцу, тот сиял от моих слов. Особенно ему нравилась моя «неприязнь» к волынке.