Пепел на мраморе

Альбина представила это – раскалённые иглы, рот, полный крови, немота, а потом тёмный подвал, крюки на стенах и человек с ножом, который улыбается.

– Я никому не скажу, госпожа, – прошептала она. Голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала, но внутри всё дрожало.

– Смотри. – Ливия отвернулась и пошла дальше. – Завтра как обычно. Послезавтра – тоже. А через шесть недель… через шесть недель сходим ещё раз. Луна будет полной, сила максимальной. Ты отдашь волосы, и всё кончится.

– Шесть недель? – переспросила Альбина.

– Да. Жрецы сказали: нужно время, чтобы подготовиться. Чтобы богиня приняла жертву. Шесть недель – священный срок. Будешь ждать.

– Да, госпожа.

– И ещё. – Ливия остановилась у самого входа во двор. – С господином не разговаривай. Если он спросит что-то – отвечай односложно и уходи. Не смотри ему в глаза. Не улыбайся. Не пой свои песни по утрам. Чтобы он про тебя забыл. Поняла?

– Поняла.

Ливия скрылась в доме, даже не взглянув на неё. А Альбина осталась стоять во дворе, глядя на серое небо, на голые ветви деревьев, на дым, поднимающийся из кухни.

Внутри у неё всё дрожало. Не от страха – от ужаса. От того, что мир, в который она попала, оказался ещё страшнее, чем она думала.

Она не верила Ливии. Совсем. Слишком гладко звучало, слишком складно. И этот жрец… она видела его глаза. Не лекарскими глазами смотрят так. Не на лекарство.

Но про Гекату… про подвал… это можно проверить.

Она пошла искать Флавия.

Подвал. Вечер.

Флавий возился с амфорами, перебирая вино в дальнем углу. Масляный светильник горел тускло, бросая дрожащие тени на каменные стены. Пахло сыростью, плесенью и кисловатым запахом перебродившего сусла. Где-то в темноте капала вода – мерно, монотонно, как отсчёт времени. Старик напевал что-то себе под нос – псалом, наверное, христианский, хотя слов было не разобрать.

Альбина спустилась по лестнице неслышно, как тень. Флавий обернулся на скрип ступеньки и, увидев её, улыбнулся – тепло, по-отечески, как улыбаются родному человеку.

– Альба, – сказал он, отставляя амфору. – Ты чего в подвал забрела? Ищешь чего? Если мяту, так она наверху, в кладовой, я тебе показывал.

Она подошла ближе, помедлила, но решилась. Флавий был единственным в этом доме, кто вызывал у неё доверие. Старый, тихий, верующий в своего Бога – он не раз косо смотрел на Ливию, не раз вздыхал, когда Хлоя начинала болтать лишнее. Может, он скажет правду?

– Флавий, – тихо спросила она. – Скажи мне… там, в подвале, есть какая-то старая комната? За тяжёлой дверью?

Улыбка сползла с лица старика мгновенно, будто её стёрли тряпкой. Он побледнел так, что даже в полумраке стало видно, как кровь отлила от щёк, сделав их серыми, землистыми. Руки его задрожали, он выронил тряпку, которой протирал амфору, и та упала на земляной пол с тихим шлепком.

– Зачем ты… – голос его сел, стал хриплым, почти не слышным. – Зачем ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать. Я слышала про неё.

Флавий перекрестился мелко, быстро, зашептал что-то на непонятном языке – молитву, Альбина уже научилась различать этот звук. Глаза его заметались, он оглянулся на темноту подвала, будто ждал, что оттуда кто-то выйдет, кто-то страшный, кто слышит каждое слово.

– Не надо тебе туда, – сказал он тихо, почти шёпотом, приблизившись к ней и схватив за руку. Пальцы его были холодными и дрожащими. – Не спрашивай про это место. Никогда не спрашивай. Ни у кого.

– Что там? – Альбина смотрела ему прямо в глаза. – Флавий, я должна знать.

Он отпустил её руку, отшатнулся, будто обжёгся. Прислонился спиной к стене и сполз по ней, садясь на корточки. Закрыл лицо руками.

– Там… – голос его дрожал, срывался. – Там измученные души. Они там плачут. Я слышал.

Альбина присела рядом, положила руку ему на плечо. Старик вздрогнул, но не отстранился.

– Расскажи, – тихо попросила она.

Флавий молчал долго. Потом заговорил, не поднимая головы, глядя в земляной пол:

– Много лет назад. Я только попал в этот дом, молодой ещё был. Работал здесь, как и ты. И однажды ночью… я не спал. Луна светила, помню, полная такая, яркая. И услышал звуки. Из подвала. Будто кто-то плачет. Будто стонет.

Он перекрестился.

– Я пошёл посмотреть. Думал, может, зверь какой в подвал забрался, раненый. Спустился. А там… там дверь. Тяжёлая, дубовая, с железным засовом. И она была приоткрыта. Чуть-чуть. Щель такая, палец не просунуть.

– Ты заглянул?

– Заглянул. – Флавий сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу. – На один миг. Увидел… не помню что. Тени, наверное. Или показалось. Но крик… крик я услышал. Жуткий, нечеловеческий. Будто сама смерть кричит. «И ещё – тишину. Такую, какая бывает только когда кто-то умер, а ты об этом ещё не знаешь, но уже чувствуешь».

Он замолчал, тяжело дыша.

– И что ты сделал?

– Выбежал. – Флавий поднял на неё глаза, полные слёз. – Выбежал и не останавливался, пока не оказался в своей каморке. Всю ночь молился. До рассвета. А утром спросил у старших рабов – они сказали: забудь. Этой двери нет. Ты ничего не видел. Ничего не слышал. Иначе…

– Иначе что?

– Иначе придёт тот, кто открывает эту дверь. – Флавий перекрестился. – И ты станешь одним из тех, кто там плачет.

Альбина похолодела.

– Кто открывает? – спросила она, затаив дыхание.

Флавий посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно покачал головой.

– Не спрашивай, дитя. – Голос его был тих, как шорох. – Я не знаю. И знать не хочу. И тебе не советую. Забудь про эту дверь. Забудь, что я тебе рассказал. Если ты умная – забудешь.

Он с трудом поднялся, опираясь на стену. Посмотрел на Альбину сверху вниз – и в глазах его была такая боль, такая тоска, что у неё защемило сердце.

– Ты хорошая девушка, Альба, – сказал он тихо. – Не ходи туда. Никогда. Обещай мне.

– Я… – начала она.

– Обещай! – Он схватил её за плечи, сжал больно. – Обещай, что не пойдёшь к этой двери. Что не будешь спрашивать. Что забудешь.

– Обещаю, – прошептала она.

Флавий отпустил её, перекрестил быстро и, не оглядываясь, заспешил к лестнице. Через мгновение его шаги затихли.

Альбина осталась одна в полумраке подвала.

Сердце колотилось где-то в горле. Флавий ничего не сказал про Гая. Ничего не сказал про то, кто открывает дверь. Но его страх, его дрожь, его молитвы – они говорили громче любых слов.

Там действительно что-то есть. Что-то страшное. И те, кто туда попадают, – не возвращаются.

Ливия сказала правду.

Кухня. Поздний вечер.

Мериам мыла посуду, Хлоя дремала в углу, уронив голову на грудь. Масляный светильник горел тускло, коптил, и тени плясали на стенах, делая знакомую кухню чужой и тревожной. Пахло луком, чесноком и вчерашней похлёбкой – привычно, домашне, но Альбине сейчас всё казалось пропитанным страхом.

Она подсела к нубийке, помолчала, собираясь с духом. Мериам даже не повернула головы, продолжая тереть миску тряпкой – мерно, монотонно, будто в этом движении было спасение.