Тропы земные, тропы небесные

Глава 3. Каменная летопись. Когда скалы говорят

Но что-то Футя на этот раз словно заартачился. Вместо плавного перемещения он начал издавать тревожный гул и подпрыгивать в пространстве, словно шаман с бубном. Вокруг замелькали смазанные образы: серые скалы, покрытые странными рисунками, затем внезапно озёра, сосны, и снова — огромные камни, на которых выбиты загадочные силуэты.

— Похоже, с нашим чудо-скейтом очередные чудеса? — встревожился Ужастик, прижимаясь к холодной поверхности Фути. — Он что, сломался окончательно? Мы застрянем между мирами?

— Нет, — ответил Монетка, напряженно вглядываясь в мелькающие картины. — Он… он пытается нам что-то показать. Какую-то точку, которую мы пропустили, программируя навигатор хроноблока. Смотрите!

Перед ними возникли очертания сурового северного пейзажа: бескрайние леса, озёра с прозрачной, ледяной водой, и скалы — плоские, отполированные ветрами и временем, покрытые множеством странных изображений. Футя мягко опустился на берег одного из озёр, и команда увидела на скале очертания человека с луком, преследующего лося. Рисунок был выбит в камне глубокими, уверенными линиями, и, казалось, ему не смогут повредить и десятки тысяч лет.

— Батюшки, — прошептал Ужастик. — Мы где? В древнем аттракционе ужасов?

— С чего ты взял! Тут очень красиво и спокойно, — ответил Монетка, подлетая к скале и разглядывая рисунок. — Мы в Карелии. На берегу Онежского озера. Смотрите, петроглифы! Сегодня мы знаем, что петроглифы — это рисунки, выбитые древними людьми многие тысячи лет тому назад. Более шести тысяч лет назад, если точнее. И это — начало письменности. Самое начало, до всяких букв и прочего.

— Самое начало? До всего? — уточнила Сиф, слезая с Фути и направляясь к скале.

— Да. До всего. Это — первый способ, которым человек попытался оставить след. Не просто на земле, а в вечности. Выбить свою историю в камне, чтобы она не стёрлась.

Сиф провела лапой по рисунку. Линии были грубыми, но уверенными. Лось был узнаваем — мощный, с ветвистыми рогами. Человек с луком — напряжённый, готовый к броску. И над ними — странный круг, похожий на солнце.

— Это не просто охота, — сказала Сиф. — Это… рассказ. История.

— Именно, — кивнул Монетка. — Эти рисунки — первые страницы книги человечества. Только вместо бумаги — скала. Вместо чернил — камень. Вместо букв — образы. Один рисунок мог рассказать целую историю: как охотились, во что верили, кого почитали.

В этот момент из-за скалы вышли двое — местные жители. На них были одежды из кожи, расшитые странными узорами, и они несли в руках незамысловатые инструменты, которыми выбивали рисунки. Их лица были серьёзными, сосредоточенными. Они смотрели на небо, где уже собирались тучи, и о чём-то переговаривались на гортанном, странном языке.

— Смотри, — показал Ужастик. — Они что-то затевают.

Один из древних людей подошёл к свободному участку скалы и начал выбивать новый рисунок: несколько фигур, стоящих вокруг костра, и над ними — странные зигзаги, похожее на северное сияние.

— Они записывают событие, — сказал Монетка. — Возможно, праздник или обряд. Это как дневник, только в камне.

— А почему именно Карелия? — спросил Ужастик. — Почему здесь?

— Потому что тогда здесь жили люди, которые верили, что скалы — это граница между мирами, — ответил Монетка. — Они верили, что выбивая рисунок на скале, они помогают духам, призывают удачу на охоте или общаются с предками. Это была их азбука. Их первая тропа в вечность, их послания другим людям.

— И такие рисунки есть не только здесь, — добавила Сиф, заметив в отдалении похожие силуэты на соседних скалах.

— Да, — кивнул Монетка. — И, кстати, похожие рисунки найдены по всему Уралу. Их называли «чудскими письменами», а в Сибири — «писаницами». Люди верили, что их оставила древняя «чудь» — загадочный народ, ушедший в землю. На самом деле это наши предки — охотники, рыболовы, шаманы — оставили свои послания на века. В них есть и лоси, и медведи, и сцены битв, и странные космические знаки — как тут, на Онежском озере и на Белом море.

— Космические знаки? — переспросил Ужастик.

— Да. Некоторые рисунки изображают небесные объекты, которые трудно объяснить. Возможно, это были их боги. Или пришельцы. Или просто их представления о звёздах.

Внезапно Футя издал тревожный сигнал. На скале, которую они рассматривали, мелькнуло изображение, которого команда СМУФ не замечала раньше — странная фигура с оленем, окружённая множеством точек, похожих на следы.

— Похоже на карту, — сказала Сиф. — Как будто они показывают путь.

— Они показывают тропу, — ответил Монетка. — Тропу к священному месту. Или к месту охоты. Это первая карта человечества. Нашёл её канадский учёный в одном из древних рисунков.

— А что там, в Скандинавии? — спросил Ужастик. — У них тоже были такие камни?

— И не только камни, — ответил Монетка. — Если мы отправимся как-нибудь и туда, мы увидим руны — первые настоящие буквы Севера. Они возникли примерно в I веке нашей эры, когда германские народы, вдохновившись латинским алфавитом и греческим письмом, создали свою систему знаков. Руны — это не просто буквы, это магические символы. Каждая руна имела имя и значение.

— Как наши буквы! — воскликнул Ужастик. — «Аз» — начало, «Буки» — буквы…

— Точно, — кивнул Монетка. — И у скандинавов тоже были руны, вырезанные на камне. Самый древний рунический камень, найденный в Норвегии, датируется I—III веками нашей эры. На нём вырезано имя.

— Имя? — удивилась Сиф. — Значит, они уже тогда писали имена?

— Да. И это показывает, что руны были не только магией, но и повседневным инструментом. Они вырезали их на оружии, на украшениях, на надгробиях, на предметах быта. Это были их буквы. Их первые тексты.

Футя снова загудел, и перед командой возникла голография: камень с рунической надписью, стоящий на берегу моря. На нём — несколько строк, аккуратно вырезанных, с чёткими, угловатыми знаками.

— Посмотри, — сказал Монетка. — Это камень из Норвегии, недавно найденный археологами. Он старше многих других находок. Надпись пытаются расшифровать, но уже понятно — это был первый шаг к алфавиту. От рисунков — к буквам.

— Эх, будет интересно заглянуть и туда! Значит, петроглифы и руны — это одна тропа? — спросил Ужастик.

— Одна, — кивнул Монетка. — Тропа от картинки к букве. Сначала мы рисовали лося. Потом стали рисовать его схематично. Потом — придумали знак, который его обозначает. И наконец — придумали букву «Л» или «R». Это заняло тысячи лет. Но мы прошли этот путь.

— И мы его видели, — сказала Сиф. — Вот, прямо сейчас.

Она оглянулась на скалу, где древние люди продолжали выбивать свои рисунки. Им не нужны были ни чернила, ни бумага, ни печатный станок. Им нужен был камень, костяной резец и вера в то, что их след останется.

Футя мягко тронулся с места, поднимая команду над скалами. Внизу остались люди, выбивающие на скале рисунок нового события — возможно, охоту на медведя или встречу с духами. А впереди, в тумане времени, их ждали другие первопроходцы — те, кто превратит рисунки в буквы, а буквы — в слова.

— Они не знали, — сказала Сиф, глядя вниз, — что через тысячи лет кто-то будет смотреть на их рисунки и пытаться понять, о чём они думали. Что они чувствовали. О чём мечтали.

— Они знали, — ответил Монетка. — Иначе они не стали бы выбивать их в камне. Они хотели, чтобы их услышали. И мы услышали и увидели своими глазами.

— Значит, камень — это тоже книга? — спросил Ужастик.

— Самая первая, — ответил Монетка. — И самая прочная. Ветер и дождь стирают песок, но скала стоит тысячелетия. И те, кто придёт после нас, увидит её.

Футя уносил их в новое время, оставляя позади древние скалы с их каменной летописью. Но команда знала: они не простились с этими знаками. Они взяли их с собой, как напоминание о том, что первая буква была не на бумаге, а на скале или на стене пещеры. И что тропа — небесная или земная — всегда начинается с первого шага. Или с первого удара резца по камню.

Глава 4. Чернила из черники и гнева

Еще один хронопрыжок. Вот и Новгород. 1056 год от Рождества Христова. Осень здесь дышала иначе, чем в Моравии. Не терпким дымом монастырских очагов и ладаном, а сыроватой свежестью реки Волхов, смолистым ароматом сосновых срубов и вечным, чуть кисловатым запахом мокрых мостовых. Воздух звенел от колокольного звона, криков торговцев на Ярославовом Дворище и скрипа бесчисленных телег. Город жил громко, богато. И шумно, как молодой медведь, вышедший из берлоги.

Футя материализовался с привычным грохотом и вспышкой ослепительного света на задворках обширной усадьбы, явно принадлежавшей человеку знатному. Вместо монастырской грядки команду СМУФ ждала гора свежевыкопанной, влажной и пахучей глины, сваленной у сарая. Скейт угодил в неё передними колесами, зарывшись почти полностью, и замер, тихо постанывая от перегрузки.

— Фу-ух! — Сиф первая выбралась из липкого плена, отряхивая панцирь от комьев холодной глины. — Приземление — пять баллов! Особенно по художественности. Монетка, где мы? Пахнет… рекой, лесом и чем-то очень древним и важным.

Монетка уже, выкарабкивался из глиняного плена с достоинством подмоченного, но не сломленного аристократа. Он окинул взглядом высокие деревянные терема с коньками на крышах, крепкие бревенчатые стены, увитые пожухлым хмелем.

— Господин Великий Новгород, — определил он, прислушиваясь к доносящейся с улицы речи прохожих. — И судя по информации с дисплея хроноблока, масштабам сего подворья и запаху пергамента, доносящемуся из того окна, — мы почти в гостях у человека, приближенного к посаднику Остромиру. Это тот самый, по заказу которого пишут Евангелие. Остромирово Евангелие, древнейшую рукописную книгу XI века. Работа тонкая, ювелирная. Месяцы, а то и годы кропотливого труда. И мы… — он брезгливо стряхнул глину с крыла, — …прибыли в виде глиняных болванов. Прекрасный старт.

— А я застрял! — жалобно запищал Ужастик. Его хвост и половина туловища были надежно замурованы в холодной, вязкой массе. Помпон шапки торчал, как печальный гриб после дождя. — Помогите! Она меня засасывает! Я сейчас стану частью истории! Древнерусский реликт, уж-ископаемое!

Сиф, усмехнувшись, подцепила его за хвост и выдернула с характерным чпоком.

— Не ископаемое, а компост, — пошутила она, отряхивая его. — Держись, Ужастик. Нас ждут великие дела. Или, по крайней мере, новые чернильные пятна на тебе.

Действительно, источником сильного, специфического запаха, смешивающегося с речной сыростью, была небольшая пристройка рядом с сараем. Оттуда валил густой, сладковато-едкий дым, и слышалось мерное бульканье и сердитое ворчание. Осторожно подкравшись к приоткрытой двери, перепачканные глиной члены команды СМУФ увидели внушительных размеров котел, висящий над раскаленными углями. Возле него копошился коренастый мужчина в посконной рубахе, подпоясанной веревкой, и кожаном фартуке, покрытом пятнами всех мыслимых цветов радуги — от кроваво-красного до иссиня-черного. Это был чернильник. Лицо его было красным от жара и усердия, лоб покрыт испариной, а в руках он сжимал огромную деревянную ложку-весло, которой яростно размешивал густеющую массу в котле.

— Ах ты, окаянная! — ворчал он, подбрасывая в котел горсть ржавых гвоздей, которые с шипением и бульканьем исчезали в черной пасти. — Не хочешь густеть? Да я тебя, пострела, ягодкой! — Он швырнул в кипящую жижу пригоршню иссиня-черных, мятых ягод черники. — И коры! Чтоб дубовая крепость была! И орешков дубовых, чтоб цвет держала! — Туда же полетели кусочки коры и мелкие шарики дубовых галлов.

Запах стал еще сложнее — едкая гарь металла смешалась со сладковатым варом ягод, терпкой горечью коры и чем-то глубоким, древесным. Ужастик поморщился.

— Фу! Пахнет… гневом и черникой! И ржавчиной! Или это я еще от глины сам так пахну?

— Это, дорогой мой, запах знания, — прошептал Монетка. — Дорогого, тяжкого знания. Видишь состав? Дубовые орешники — галлы, где личинка орехотворки живет, — дают танин, основу черноты. Ржавые гвозди — соль железа, чтоб цвет закрепить и стойким сделать. Кора ольхи или дуба — для густоты, чтоб не растекалась. А ягоды черники, голубики, крушины — для оттенка, глубины. И все это варится часами, с молитвой да с проклятьем пополам. Рецепт древний, как сама письменность.

— А почему он такой злой? — спросил Ужастик, наблюдая, как парень яростно колотит ложкой по бортам котла, словно усмиряя бунтующее варево.

— Потому что чернила — существа капризные, — пояснил Монетка. — Не доваришь — будут бледные, как совесть лукавого монаха. Переваришь — станут густыми, как кисель, и забьют перо для письма. Не угодишь пропорцией — потекут, как слезы грешника по пергаменту. И все — труд месяцев коту под хвост. Пергамент-то дороже золота!

Сиф наблюдала за процессом с профессиональным интересом механика.

— Нанотехнологии по-новгородски, — заметила она. — Сложная химия на глазок. Уважаю.

Чернильник по имени Никита тем временем снял котел с огня, дал остыть и, зачерпнув ложкой немного темной жидкости, вылил на кусок чистой бересты. Чернила легли ровно, глубоким, бархатным черным цветом, с легким фиолетовым отливом. Мастер довольно крякнул, вытер пот со лба и только тогда заметил странную компанию, столпившуюся у порога.

— О, Господи, — выдохнул он, крестясь широким крестом. — Привиделось? Или это черти, что чернила мои портить пришли? Ворон говорящий, черепаха на колесах… и уж в шапке?

— Нет, не черти мы вовсе, — поспешно сказал Монетка, выступая вперед и кланяясь с достоинством заправского царедворца. — А путешественники. Любопытствующие. Мы не причиним вреда. Напротив, мы можем быть полезны. К примеру, мне известно, что если добавить в варево чуть-чуть меда, то чернила станут более вязкими и не будут растекаться по пергаменту.

Никита нахмурился, но в его глазах мелькнул профессиональный интерес.

— Мед? — переспросил он с сомнением. — Слыхал я, что монахи в Царьграде добавляют вино для блеска. Но мед… — он задумался, почесал затылок. — Мед-то сладкий, к мухам привлекает. Не заведутся ли черви?

— Если варить с ольховой корой, то не заведутся, — вмешался Монетка, которого явно увлекла возможность блеснуть эрудицией. — Кора ольхи обладает дубильными свойствами и отпугивает насекомых. Ваши чернила, мастер… как вас величать-то?

— Никита я.

— Так вот, уважаемый Никита, чернила ваши уже хороши, но им не хватает… э… изюминки.

— Изюминки? — удивился чернильник. — Какие еще изюминки в чернилах? Им бы добротными быть, чтобы не выцветали да не расплывались. А изюм — для кутьи.

— А я слышал, что если добавить толченый уголь из березовых дров, — подал голос Ужастик, который, наконец, отряхнулся от глины и осмелел, — то чернота будет такой густой, что даже время ее не возьмет.

Никита с сомнением посмотрел на ужа.

— Уголь? Он же осадок даст, тяжесть. Перо будет царапать пергамент!

— Немного, самую чуточку, — настаивал Ужастик, который хотел хоть чем-то быть полезным. — Как специя. Чтоб на века. Чтоб потомки читали и удивлялись: «Ого, какой у них был черный цвет!»

Сиф, до этого молча катавшаяся по двору и изучавшая следы на земле, подкатила к ним.

— Знаете, — сказала она, — я тут подумала. Если перемешать все эти ингредиенты быстро-быстро, на высокой скорости, то они смешаются куда лучше, чем от вашей ложки. Хотите, покажу?

Не дожидаясь ответа, она разогналась на своем скейте, сделала крутой пируэт вокруг котла, подняв вихрь воздуха, который подхватил испарения и закружил их в миниатюрном торнадо. Чернильная масса в котле колыхнулась, пошла рябью, но не выплеснулась.

Никита с изумлением смотрел на это действо.

— Ты, черепаха, не простая, а с бесовским умением, — пробормотал он. — Но чернила мои уважь. Они не для забав.

— Я уважаю, — серьезно ответила Сиф, останавливаясь. — Я их уважаю как основу. Без них буквы были бы невидимыми. Без них не было бы книг. А без книг…

— Не было бы памяти, — закончил за неё Монетка. — Ты, мастер, хранитель тайны. Ты превращаешь ржавчину и лесные плоды в голос, который будет звучать через сотни лет. Это ли не чудо?

Никита просветлел лицом. В его глазах зажглось нечто, похожее на гордость.

— Верно говоришь, ворон. Без нас, чернильников, Григорий со своим пером был бы как воин без стрелы. Мы даем ему оружие. Слово пишется чернилами, а не воздухом. И сохраняется, покуда чернила не выцветут. А выцветают они от воды да от солнца. А еще от злого глаза.

Он подозрительно посмотрел на Ужастика, который при этих словах попытался спрятаться за Сиф.

— Не боись, — усмехнулся чернильник. — Я тебя в том не подозреваю. Да и сам на чернила сглаз не навожу. Я их делаю.

Он подошел к деревянному чану у стены и вынул из него несколько свежих, еще влажных листов пергамента.

— Смотрите, — он разложил их на столе. — Пергамент из телячьей кожи. Стоит дорого. Требует бережного обращения. А вы тут с вашими вихрями...

— Мы осторожно, — заверила Сиф. — Мы умеем быть невесомыми и невидимыми. Когда надо.

В этот момент из соседнего терема вышел высокий, худощавый мужчина. Он был одет в добротный, но простой кафтан, лицо его было бледным от долгой сидячей работы, но глаза — невероятно живыми, острыми, впивающимися в детали. В руках он держал гусиное перо, как воин держит меч. Это был Григорий, дьяк и писец, творец Остромирова Евангелия.

— Никита, чего за шум такой? У нас гости? — спросил он тихим, но четким голосом. — Или бесы на печи пляшут? — Его взгляд скользнул по странной компании: воодушевленная черепаха с чудным прибором, слегка напуганный ужик в вязанном чепчике и заносчивый ворон с всклокоченными перьями.

— Бесы, отче Григорий, — усмехнулся Никита, указывая ложкой на команду СМУФ. — Но бесы, видать, ученые. Вона какие приспособления у них, да и разговор ведут очень уж толково.

Григорий подошел ближе. Его взгляд упал на Футю, на его гладкую деку, странные колеса, на едва заметно светящиеся элементы хроноблока.

— Дивное диво, — прошептал он. — Не от мира сего. — Он посмотрел на Сиф. — И ты, ездишь… на сей колеснице? Искусница большая. Взор у тебя острый. Не хочешь ли… перо опробовать? Букву сможешь ли вывести?

Сиф смутилась. Она ловко управлялась с доской, могла рассчитать прыжок через пропасть, но тонкое искусство каллиграфии…

— Я… я больше по железу, — честно призналась она, поджимая лапки. — Буквы у меня получаются, как у кузнеца молотком.

Григорий улыбнулся, и в улыбке этой было что-то отеческое.

— Искусство требует времени. И терпения. Как вот это… — он показал на пергаментный лист, который нес под мышкой. На нём был выведен всего один знак — заставка, невероятной сложности и красоты. Переплетение стилизованных зверей, птиц, растительных побегов, образующее огромную, сияющую киноварью (ярко-красной краской) букву «И» - Ижеи. — Один знак. Восемь дней работы. Каждая линия — молитва. Каждый завиток — дыхание. Киноварь… — он тронул пальцем ярко-красный элемент. — Цвет крови Христовой. Символ жертвы и любви. Такую красоту нельзя на раз-два сотворить. Ее надо выносить. Выстрадать.

Монетка, рассматривая заставку, тихо свистнул.

— Миниатюра. Ювелирное искусство на пергаменте. Вес этих восьми дней ощущается в каждой линии. Терпение, достойное титана. Или… очень преданного своему делу человека.

— А что внутри? — спросил Ужастик, подползший и заглядывающий через плечо Григория. — Там же целая книга! Ты её… всю так пишешь? Буковки все, одну за другой? Это ж… — он попытался представить масштаб, — …это ж до старости!

Григорий кивнул, и в глазах его светилась не усталость, а какая-то тихая, сосредоточенная радость.

— До старости, малый. До последнего дыхания. Ибо пишу не просто слова. Пишу Слово Вечное. И каждый знак, каждая буквица должны быть достойны Его. Это… путь. Долгий путь. Но идущий по нему — не один. — Он посмотрел в небо, где сквозь осенние облака пробивался слабый луч солнца.

Сиф смотрела на писца, на его худые, но сильные пальцы, державшие перо, на его лицо, озаренное внутренним светом. Она понимала дерзость полета на скейте, преодоление препятствий. Но здесь была иная дерзость. Дерзость терпения. Дерзость кропотливого, ежедневного подвига творения. Тропа, которую прокладывал Григорий, была невидима глазу, но она вела сквозь века. И команда СМУФ невольно ступила на неё, запачканная новгородской глиной и брызгами от кипящих чернил, но навсегда впечатленная тихим величием этого труда.

Глава 5. Остромирово Евангелие. Буква как ювелирное искусство

Скрипторий в палатах посадника Остромира был не похож на тесную монастырскую келью брата Мефодия, того самого Константина Философа, который в своё время примет имя Кирилл — известное сегодня каждому школьнику. Так вот. Скрипторий — просторная, светлая горница на втором этаже терема. Большие слюдяные окна пропускали рассеянный осенний свет. Воздух был напоён запахами воска, древесины, кожи и всё той же вездесущей, но здесь — благородной, как старая реликвия, — чернильной пыли. Вдоль стен стояли широкие дубовые столы, заваленные свитками, листами пергамента, каламами, ножами для подрезки пера, пузырьками с красками. Но центром вселенной здесь был стол Григория. На нем, под особым наклоном, лежал огромный лист пергамента невероятной белизны и гладкости. Это была страница будущего Остромирова Евангелия. Рядом, в идеальном порядке, стояли чернильницы: с густым черным зельем Никиты, с драгоценной киноварью, с зелёной краской — ярь-медянкой и с голубой «лазорью». Кисти из тончайшего беличьего волоса лежали, словно маленькие священные жезлы.