Сиф. Книга 6. Любовь в зеркале. Сиквел серии Сиф.

Глава 4. МАПовская закалка.

Административный блок главного аэродинамического корпуса Института Теоретической и Прикладной Механики встретил Александра запахом свежей краски, масляных радиаторов и того особого, сухого бумажного воздуха, который рождается только в помещениях теоретиков. Завтрашний день, который на коряге у Волги казался далёким фронтиром, наступил. В кармане куртки лежал диплом КАИ, значок КМС по мотокроссу и таинственная серебряная пудреница, которая вела себя подозрительно тихо. На втором этаже в приёмной, перед массивной дверью с табличкой «Директор ИТПМ СО АН СССР академик В. В. Струминский», сидела молодая симпатичная бледная секретарша. Она посмотрела на 23-летнего выпускника с искренним сочувствием.

— Вы к Владимиру Васильевичу? — прошептала она, косясь на дверь. — Заходите. Он у себя. Только... аккуратнее. У него сегодня смежники из Перми план по форсункам сорвали.

Струминский имел железную, незыблемую привычку: он никогда не доверял бумажным характеристикам отдела кадров. Каждого нового инженера, каждого вчерашнего студента, прибывшего по распределению, директор прокручивал через личное собеседование. Это было не просто интервью — это было боевое крещение, психологическое сито, где Струминский ломал хребты юношескому апломбу, проверяя, есть ли под институтским значком настоящий инженерный стержень или там обычный карьерист.

Александр глубоко вдохнул, отсёк лишнее волнение и толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Кабинет Глыбы. Кабинет директора ИТПМ был огромным, но казался тесным из-за нагромождения чертежей, продувочных моделей крыльев и тяжелых деталей из титана и нержавейки, служивших пресс-папье. За монументальным столом, заваленным шифровками под грифом «Особая важность», сидел сам академик Струминский. Владимир Васильевич не просто возглавлял институт — он был легендой Министерства Авиационной Промышленности. Человек, прошедший суровую школу предвоенных КБ и эвакуации, работавший бок о бок с Яковлевым, Ильюшиным и Туполевым. В его осанке, в резких движениях тяжелых рук чувствовалась та самая, знаменитая «МАПовская закалка» — жёсткая, бескомпромиссная школа выживания авиапрома, где за срыв сроков по новой машине не просто объявляли выговор, а могли стереть в порошок. Струминский не ограничивался изящным литературным слогом. Когда дело касалось физики потока или разгильдяйства смежников, академик переходил на такой сочный, многоэтажный и бритвенно-острый производственный язык, от которого у рафинированных московских профессоров закладывало уши.

Директор не поднял головы, когда Александр вошёл. Он продолжал яростно чертить красным карандашом прямо поверх какого-то графика.

— Садись, казанский самородок, — глухо, с хрипотцой бросил Струминский, не глядя на парня. — Карту твою лётную из ДОСААФ я читал. Диплом КАИ видел, про твои мотогонки наслышан. Слесарем на заводе Горбунова, значит, заклепки бил? Это хорошо. Значит, руки не из задницы растут. Но мне в ИТПМ слесаря без мозгов не нужны. У меня тут наука, парень. Оборонная, мать её, тематика. А ну-ка, скажи мне, нахрена ты в дипломе трансзвуковой профиль крыла пересчитал вопреки методикам ЦАГИ? Ты что, умнее академика Келдыша себя посчитал, щенок?!

Струминский резко поднял голову и в упор уставился на Александра своими тяжёлыми, пронзительными глазами.

Дуэль на Махах. В кармане Александра пудреница мгновенно отозвалась частой, тревожной вибрацией, но ментальный радар, закалённый падением из обломков «Бланика» в грозу, сработал безупречно. Александр считал из головы академика вовсе не желание его унизить. Там горела дикая, изнуряющая ярость сильного лидера, которому до смерти надоели трусливые, заглядывающие в рот выпускники, пишущие диссертации ради галочки. Струминский искал зубастого хищника, способного драться за результат. Александр не опустил глаза. Он подался вперед, опёрся ладонями о край директорского стола, прямо перед носом академика, и спокойно, но твёрдо ответил:

— Потому что методики ЦАГИ, Владимир Васильевич, писались для прямых крыльев, а мы строим гиперзвук. Если считать по их формулам, на Махе-15 у вас пограничный слой воздуха превратится в плазму и сожрёт обшивку нахрен, вместе с вашими датчиками давления! Я убрал из расчетов три переходных интеграла, которые они тянут из тридцатых годов как священную корову. Схема стала проще, а точность расчета пограничного слоя выросла на пятнадцать процентов. Вы думаете, всё так просто — считать по старым талмудам и надеяться на русский авось? Да, просто. Но совсем не так!

Струминский замер. Красный карандаш в его пальцах хрустнул и переломился пополам. В кабинете повисла звенящая, мёртвая тишина. Секретарша за дверью, наверное, уже мысленно вызывала Александру скорую или конвой. Академик медленно поднялся в полный рост. Его фигура нависла над столом. Лицо Струминского налилось багровым цветом, а брови сошлись у переносицы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.