Бим-бом. Вопрос

А Паши, поднимаясь по лестнице, чувствовал, как внутри него что-то сломалось окончательно. И что-то новое, твёрдое и холодное, начало медленно кристаллизовываться на месте этой трещины.

Сны не отпускали. Они стали плотнее, навязчивее. Красная машинка теперь не просто ездила по паркету – она преследовала его, выныривая из темноты, и тот самый гул, низкий и вибрирующий, становился громче, сливаясь со стуком его собственного сердца. Он просыпался с этим гулом в ушах, но теперь он не рассеивался с первыми лучами утра. Он превращался в тупую, давящую головную боль, что сидела в висках сжатыми кулаками и не отпускала до самого вечера. Это было похоже на похмелье, но без выпивки накануне. Похмелье от прошлого, от нервов, от чего-то ещё, чего он не мог понять.

Весть о Витьке пришла через два дня. Не через официальные каналы, а через гулкие, шепчущие стены колледжа. Его нашли в том самом промзоне, за гаражами. Избитого до полной неузнаваемости, до смерти. Шёпот добавлял жутких деталей: «группа темнокожих ребят», «что-то не поделили», «он сначала задирался, как всегда, а они его и приложили».

Конфликт, как потом выяснилось, был до смешного (или до ужаса) типичным для Витькиной натуры. Он, уверенный в своей безнаказанности после истории с Паши, решил «показать кузькину мать» группе иностранных студентов, что короткой дорогой через гаражи возвращались в своё общежитие. Он тыкал в них пальцем, кричал что-то про «понаехавших», требовал «предъявить документы».