Усадьба Пилипино

— Ну, — сказал он тихо, — вот мы и встретились.

Лампа горела, сено за окном пахло тихо и по-своему. В доме было тихо, но не пусто.

После того как Пилипино закончил второй глаз Грома, он отложил иглу и долго смотрел на вышивку. Гром смотрел на него с ткани — жёлтый, внимательный, живой. Старик провёл пальцем по гриве, поправил несколько ниток, которые легли криво, и удовлетворённо кивнул.

Время было позднее — стрелки на старых настенных часах показывали без четверти одиннадцать. Пилипино знал, что нужно ложиться спать, но организм не слушался: он был взбудоражен вечером, гостями, разговорами. И ещё — незаконченным делом. Он взял вышивку, отнёс к шкафу и нашёл для неё место: третий ряд, справа, между Зорькой и Бурей. Осторожно прибил гвоздиком и отступил на шаг.

— Ну вот, — сказал он вслух, — теперь ты дома.

На шкафу их уже было сто пятьдесят. Он не считал — не понадобилось. Он знает каждую, кто был в его жизни: какой ряд, какая кличка, какой масти. Иногда ему казалось, что они смотрят на него — все сразу, и тогда он чувствовал себя пастухом, который вывел своё стадо в поле.

Телефонный аппарат стоял в прихожей — старый, чёрный, с дисковым набором. Он почти не звонил, поэтому когда он зазвонил в этот час, Пилипино вздрогнул. Он подошёл медленно, снял трубку и услышал голос, который узнал бы из тысячи.

— Папа! Это Маша. Ты не спишь ещё?

— Нет, — ответил он и сел на табуретку рядом. — Не сплю. Только закончил вышивать. Грома.

— Нового? — в голосе дочки мелькнула заинтересованность.

— Нет, старого. Первого. Помнишь его? Ты ещё маленькая была, когда он жил. Наконец-то руки дошли.

Маша помолчала на другом конце провода. Пилипино слышал, как она дышит, и представлял, как она сидит на кухне в городе, в своей маленькой квартире, наверное, пьёт чай и смотрит в стену.

— Помню, — сказала она наконец. — Помню, как ты посадил меня на него, когда мне было шесть. Он был огромный, я боялась, а ты держал меня за руку. А потом я смеялась и не хотела слезать.

— Да, — тихо сказал Пилипино. — Он был смирный с детьми. Только со мной — гордый.

Они помолчали ещё немного. Маша вздохнула:

— Пап, ты когда-нибудь устанешь их вышивать? Сколько у тебя уже? Сто?

— Сто пятьдесят, — ответил он, и в голосе его послышалась гордость, которую он не умел скрывать. — Восемь лет вышиваю. По одной в месяц, если сразу не получается — по две. Когда рука не слушается, когда нитки нет нужного цвета — жду, иду в сельпо, покупаю. Иногда всю ночь сижу, если лошадь сложная. Помню Бурую — ту, с белой звездой во лбу, — я её три недели вышивал. Не мог передать этот переход масти: она рыжая, а по бокам — тёмная, как глина. Я перебирал нитки, выпарывал, снова вшивал. А когда закончил, понял — вот она. Моя.

— Пап, — голос Маши стал мягче, — но зачем тебе сто пятьдесят? Что ты с ними будешь делать? Ты когда-нибудь думал о том, чтобы продать их? Или подарить музею? Я видела в интернете — люди продают вышитые картины.

Пилипино задумался. Он сам себе не задавал этот вопрос — не потому что боялся ответа, а потому что не видел в нём смысла.

— Зачем? — переспросил он. — Это же не картины, Маш. Это мои лошади. Я их не для продажи делаю. Я их делаю для того, чтобы они были. Понимаешь? Когда я вижу их на шкафу, я чувствую, что они не ушли. Они здесь. Со мной. Гром — вон, на третьем ряду, Буря — напротив, а где-то с краю — те, которых я вышивал самыми первыми, они уже выцвели, нитки потеряли цвет, но я помню их. И когда я беру иглу, я снова вижу их живыми. Это не вышивка. Это — память.

Маша долго молчала. Он слышал, как она дышит, и подумал, что она, наверное, плачет. Но он не стал спрашивать.

— Мама бы тебя поняла, — сказала она наконец. — Она всегда говорила, что ты — чудак. Но она любила тебя таким.

— Знаю, — ответил Пилипино. — И я её любил.

В трубке послышался шум — кажется, она вытирала нос.

— Ты хоть нормально ешь, пап? Марина Алексеевна сказала, что ты сегодня поел картошку. Это хорошо. Я ей заплачу за следующую неделю, чтобы она ходила каждый день.

— Не надо платить, — сказал Пилипино. — Она сама ходит. Я ей не мешаю. Она… — он запнулся, подбирая слово, — она заботливая. Тем более твоя учительница.

— Я знаю. Ты просто не прогоняй её, ладно? Она мне каждый день отчитывается, что ты съел. Ты же знаешь, я волнуюсь.

— Знаю, — сказал он и не стал спорить. — Ты спи, дочка. Поздно уже.

— Хорошо. Спокойной ночи, папа. Я люблю тебя.

— И я тебя, — ответил он и положил трубку.

Он постоял ещё мгновение, глядя на телефон. Потом хотел уже идти в комнату, но аппарат снова зазвонил. Пилипино удивился — два звонка за один вечер, такого не было уже давно. Он снял трубку:

— Алло?

— Папа? — голос был мужской, немного хриплый, сонный. — Это Николай.

Сын. Пилипино узнал его по первым трём словам. Но в этом голосе не было мягкости Маши — он звучал отстранённо, будто человек говорил по обязанности.

— Привет, Коля, — ответил он осторожно. — Как дела?

— Да нормально. Работа, семья. — Стандартный набор фраз. — Слышал, ты не спишь уже. Что, опять лошадей вышиваешь?

— Да. Только что закончил Грома. Начинал его днём, сейчас всё.

— Грома? — голос сына дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Его же… когда забрали, ты ещё…

— Помню, — сказал Пилипино спокойно. — Потому и вышил. Чтобы не забыть.

— Пап, — голос сына стал напряжённее, — а зачем? У тебя уже целая стена. Я помню, когда я был в последний раз у тебя, я насчитал больше сотни. Ты бы лучше отдохнул, гулял, или… я не знаю, что-то ещё делал.

Пилипино откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Коля, я тоже хочу отдохнуть. Но если я перестану вышивать, я перестану думать. А если перестану думать, я перестану помнить. Понимаешь? Мне восемьдесят два года, сын. Восемьдесят два. В моей голове остались только лошади и ваш с Машей смех. Всё остальное — пустота. А когда я вышиваю, я вспоминаю, как пахло сено, как Гром бил копытом, как ты в детстве сидел на заборе и кричал: «Папа, покажи, как он скачет!». Ты помнишь это?

Николай молчал. Пилипино слышал, как он вздыхает.

— Я помню, — сказал сын тихо. — Я помню, как ты учил меня держать повод. Я тогда упал и разбил коленку, а ты сказал: «Ничего, бывает». А я ревел.

— Ты ревел, — подтвердил Пилипино. — А потом сел обратно и больше не падал.

— Пап, — голос Николая стал мягче, но всё равно звучал устало, — я хочу приехать. Не знаю когда, но… может быть, этим летом. Посмотреть на тебя. И на твоих лошадей.

Пилипино не поверил. Сын говорил так уже пять лет — обещал и откладывал, потому что работа, семья, деньги. Но сейчас он сказал это без обычной неуверенности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.