Неуважительная причина

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ; страсти по гитаре

Но всё это будет чуть позже. Теперь с момента ухода моих друзей-ровесников в армию, миновало года полтора. И вот, то один то другой, словно сговорившись, пишут мне, что среди их армейских приятелей оказались ребята, классно играющие на гитаре. И что они уже сколько-то времени осваивают себе этот инструмент!

– Но подождите: ведь и я теперь мечтаю ровно о том же! Моё желание научиться играть на гитаре многократно усиливалось, подогреваемое моим горячим интересом к творчеству Высоцкого. И тут, казалось бы, всё обстояло предельно просто. Хочется играть: покупаешь гитару и – вперёд! На деле же моя ситуация выглядела куда сложнее.

В этот раз обострение снова ударило по левой стороне и соответственно, по левой руке. На некоторое время пропало даже так называемое "мышечное чувство", из-за чего не получалось с закрытыми глазами попасть указательным пальцем не то, что в кончик носа, а и просто в нос.

Двигаясь по какой-то странной траектории, указательный палец попадал то в щёку, то в лоб. А ведь левая рука, удерживая гриф, должна при этом не только зажимать, но и быстро менять аккорды! А тут – пальцы расходятся веером, да так, что их и в ровную ладонь никак не сложить.

Размышляя о том, как разработать пальцы, я придумал для этой цели специальный тренажёр.

К деревянной планке прикрепил четыре куска авиамодельных резинки, привязав к каждому по металлическому кольцу. Теперь можно было, слушая музыку или смотря телевизор, тренировать и разрабатывать пальцы, что я и начал регулярно практиковать.

Правда, всё это почему-то не давало никакого сколь-нибудь осязаемого результата. Пальцы уставали, иногда от чрезмерной нагрузки их даже начинало сводить. Но подвижнее и послушнее они не становились.

Да и сама эта тренировка была ужасно монотонной и скучной. Рука так и оставалась в кондиции "не очень", но я всё-таки не удержался, и купил себе шестиструнную гитару с металлическими струнами.

Это важное обстоятельство, что – с металлическими. "Жёсткие струны, – думал я, – будут лучше ощущаться, и с ними будет проще." Перерисовав в тетрадку схемы нескольких базовых аккордов, я запомнил принципы настройки инструмента, и…

И началась полоса моего бесконечного самоистязания, а попутно – истязания и испытания на прочность терпения и нервов моих домашних.

Пальцы действительно: пусть и не слишком уверенно, но всё-таки чувствовали упругий металл. Но неловкие и непослушные, они – то соскальзывали и застревали между струнами, то расползались в разные стороны.

Прибавьте к этому известные неприятности гитариста-неофита. Я пытался настроить инструмент, а он никак не хотел настраиваться, так что вместо гармонического перелива, получалась какая-то разноголосица. И, как водится, подушечки пальцев левой руки распухали и сильно болели.

Да, именно левой, потому что я, несмотря на свою леворукость, всё же не решился пойти по стопам Пола Маккартни. А тут ещё я, недостаточно чувствуя пальцы, временами зажимал струны избыточно сильно, получая дополнительные микротравмы.

В общем, было и трудно и больно, и временами начинало казаться, что вот я мучаюсь, а толком ничего не выходит. Но я всё же продолжал эти занятия, терзая себя, гитару и терпение близких.

А тот тренажёр, я окончательно куда-то забросил. Тем временем, сроки службы моих друзей уже подходили к концу. Мысли о приближающейся встрече, помимо нетерпеливого и радостного ожидания, окрашивались чувством лёгкого беспокойства. Ещё бы: они там (ведь сами постоянно об этом пишут!) регулярно осваивают гитару, да ещё не в одиночестве, а под руководством опытных ребят. А я…

А я, захваченный своим новым увлечением, даже не заметил момента, когда и как всё поменялось.

Руки в какой-то (интересно, в какой именно?) момент практически полностью вернулись в своё прежнее состояние.

Вернулись сила и подвижность, а остававшиеся нарушения принципиальной роли уже не играли. И потом, на протяжении многих лет, такая тренировка – без намерения тренироваться, так же помогала возвращать рукам хорошую форму.

Получалось так, что восстановление лучше всего включалось на фоне интереса и ярких эмоций, а не за счёт чисто механических усилий.

Правда, чем большим будет в дальнейшем стаж моего РС, тем меньше потерянного будет получаться вернуть. Но и этот неполный возврат каждый раз представлялся мне настоящим чудом.

Чуда здесь никакого не было, потому что это давало возможность включить лишь то, что ещё оставалось живым, но почти, а то уже и совсем, не работало. И даже сейчас, когда я пишу эти строки, находясь на без малого сороковом году своего диагноза, я могу снять со стены гитару и пусть немного, но всё же что-то на ней сыграть.

Тем временем, мои друзья-одноклассники уже возвращаются с армейской службы домой. И конечно, ни одна из наших встреч не обходилась теперь без гитары.

Но, боже мой: как же неуклюже и неумело, хотя и страшно увлечённо и вдохновенно, мы тогда бренчали на ней!

Почти сразу по возвращении ребят у нас образовалась наша большая и шумная компания, объединённая тысячей разных тем, интересов и совместных дел.

Вот когда особенно не хотелось ни самому вспоминать о болезни, ни "слышать" её настойчивые напоминания о себе. Судя по записям в моей старой медицинской карте, я в это время как минимум трижды побывал в разных больницах.

Память сохранила лишь один короткий фрагмент одной из тех госпитализаций. Вспоминается какой-то холл, где нас разместилось человек пятнадцать, и неоднократное появление дежурной сестры, страшно недовольной хохотом, несущимся из нашего холла.

Но какая это была больница, и по какому поводу я там оказался, не заглядывая в те записи, я теперь и не вспомню.

Правда, чаще всего, все собирались у меня дома, и тут опять: огромный респект моей матушке, терпеливо и долго всё это сносившей. Мы были вместе, и жизнь бурлила; каждый из нас искал для себя что-то настоящее и главное, и впору было запутаться: из чего выбирать, и – что выбрать.

И было ещё так далеко до той развилки, что разведёт всех нас в разные стороны! Потом, вспоминая то время, я напишу о нём так:

– А помнишь: жизнь пошл сквозь бреши

Колосса, рухнувшего в прах,

и потаённый светзабрезжил

сквозьпохоронное "Ура"?

Как оседалжелезный остов

Эпохи, проржавевшейв хлам;

ты помнишь,как хотелось остро

чего-топодлинного

нам?…

Вечер Галича на "Почтовом ящике"

Вспоминая те времена, я ни за что не соглашусь с высказыванием, приписываемым Конфуцию: "Не дай вам Бог жить в эпоху перемен!"

"Перестройка" – довольно странное слово, давшее имя этому стремительному и страшно противоречивому времени.

Перспективы и возможности Советской власти измениться, переродиться и возродиться, меня волновали мало. Но всех тогда подхватил мощный вихрь событий, встреч, тем, имён, слов, идей и новых интонаций. Он сдувал одно, и возводил другое; перетряхивал слежавшиеся пласты времени и прихотливо менял прежние оценки: "плюсы" на "минусы", и – наоборот.

Как-то едем мы с ребятами в автобусе, и кто-то из наших, просто обращаясь к своим и вовсе не целью огорошить окружающих: " Господа!" И – словно порыв ветра прошёл по полю: один недоуменно оглядывается, другой бурчит в нашу сторону что-то недоброе. А кто-то – наоборот: лукаво улыбается и одобрительно нам подмигивает.

Тогда на нас хлынул поток ещё совсем недавно запретной, лежавшей под спудом литературы. Я никогда – ни до, ни после, не читал столько и с таким упоением! Торопился, но всё равно ничего не успевал: ни прочесть всё что хочется и нужно прочесть, ни в полной мере это асё осознать.

Это как раз тогда мы и включились в работу Комиссии по литературному наследию Александра Галича. И "Ленинка", и те мои, почти кинематографические перевоплощения в промежутке между заводским цехом и читальным залом – это как раз оттуда. Несмотря на множество всего опубликованного, даже в это время доступно было далеко не всё. Поэтому пользуясь случаем, мы спешили прочесть всё интересное, но недоступное. Книги русских религиозных философов, стихи Мандельштама, Цветаевой, поэтов русской эмиграции, "Окаянные дни" Бунина, людоедские письма Ленина, не включённые в полное собрание его сочинений...

В то время я работал на своём втором заводе, бывшем "Почтовым ящиком", то есть, имевшим отношение к оборонке. Оказался я здесь почти случайно – в результате уже упомянутой мной истории с бдительным Отделом Кадров и той злосчастной медицинской справкой. Поторопился туда устроиться, чтобы не допустить нежелательного в те времена перерыва в трудовом стаже. Здесь тоже никаких справок с меня не требовали, и я начал работать в не имеющем никаких степеней секретности обычном механическом цеху.

В связи со статусом предприятия здесь существовал обязательный в таких случаях "Первый Отдел". Там прежде, чем дать разрешение на моё зачисление, чуть не целую неделю проверяли, нет ли у меня родственников за границей, не стою ли я на каком-нибудь учёте, не числюсь ли в каких-нибудь закрытых списках, и так далее.

Ничего подобного за мной не обнаружилось, и Отдел Кадров получил визу на оформление меня на работу. Проработав же здесь несколько месяцев, я предложил Профкому провести в заводском Конференц-зале литературный вечер памяти Александра Галича, и получил согласие на это.

Вместе с моим другом, мы подготовили большую программу: написали сценарий, записали на кассету нужные песни, отрепетировали собственные включения.

И вот мы стоим на сцене, а перед нами – полный зал! Свободных мест не видно: настоящий аншлаг!

А в первом ряду вместе с разного рода начальством сидят сотрудники заводского Первого Отдела: я отлично их помнил ещё с тех пор, как сюда устраивался.

Начали мы с рассказа о начале пути нашего героя, попутно поведав о том, что именно Галич – автор слов когда-то гремевшей на всю страну песни "До свиданья, мама, не горюй!" Молодые люди этой песни не помнят – просто не могут помнить. Но люди за сорок начинают улыбаться и жестикулировать: прекрасно её знают! А ещё, сообщаем мы залу: Галич написал сценарии таких фильмов, как "Верные друзья", "Пароход зовут "Орлёнок", "Дайте Жалобную Книгу", Бегущая по волнам", "Государственный преступник", "Вас вызывает Таймыр"…

Среди наших зрителей снова – оживление и улыбки: конечно, теперь уже все – и люди в возрасте, и молодёжь, отлично знают эти фильмы.

Но вот мы начинаем рассказ о том, как этот благополучный советский киношник, по отзывам знавших его людей – "настоящий барин", вдруг берёт в руки гитару.

И – начинает сочинять и исполнять собственные песни. Они – своеобразные мини-пьесы: яркая, виртуозная, крепкая драматургия.

И вот тот же Галич зазвучал совершенно иначе. Он искусно переплетает тонкий лиризм и убийственный сарказм, гражданские, религиозные мотивы, острую сатиру и грубые реалии жизни.

Всё это – без всякого политеса по отношению к властям предержащим, чего те ему, конечно, простить не могли. Не могли терпеть и популярности этих крамольных песенок, с помощью магнитофонов мгновенно разносившихся по всей стране. И вот уже он и запрещён, и строго запрещаем. Но – по-прежнему любим самыми разными слушателями – от библиотекаря до Академика.

Из магнитофона звучит: "Плохо спится палачам по ночам", "Грешного меня, простите, грешники, подлого, простите, подлецы".

И ещё: "Если все шагают в ногу, мост обру-ши-ва-ет-ся". Тональность песен постоянно меняется – от "Я вышел на поиски Бога", до: "Оказался наш Отец, не отцом, а – сукою!"

В зале оживление, смех, шепоток и возгласы: людям интересно, им действительно нравится!

Правда, настроение в первых рядах совершенно иное. На лицах недовольство, возмущение, гнев. И их общий немой вопрос: "Кто это позволил?! Тем временем, Вечер наш продолжается.

Мы рассказываем о трагической судьбе этого большого поэта, погибшего в вынужденной эмиграции, но – вернувшегося своими стихами песнями, и – всё время возвращающегося на свою Родину.

В заключение звучат "Песня об отчем Доме" и "Когда я вернусь". Чувствуется, что Вечер наш удался: люди явно воодушевлены и взволнованы (на первый ряд я совершенно сознательно даже не смотрел).

А на следующий день ко мне подошёл наш начальник цеха, и сумрачно сказал: "Ну, зачем ты так: это ж антисоветчина!" Я улыбаюсь в душе и вежливо возражаю, что – нет: Галич уже разрешён! Его только что посмертно восстановили в Союзе Писателей и в других творческих союзах, да и по телевизору о нём уже говорят!

Начальник хмуро покачал головой, пробурчал себе под нос что-то невнятное, и ушёл. На том всё и закончилось.

Да, к этому времени я уже успел подать несколько рацпредложений, и сделал по его заказу с десяток расчётов на новые детали. Я был здесь нужен, и на других предприятиях тоже вполне себе "требовался". И кому охота из-за какой-то ерунды терять квалифицированного специалиста?

Ничего не сказал и Володя, секретарь заводской комсомольской организации. Впрочем, он мне и не мог ничего сказать, потому что незадолго до этого у нас с ним случилась своя история.

Я, наконец, решился уйти из рядов этой "самой передовой молодёжной" организации. Принёс ему свой комсомольский билет и говорю: "Захвати с собой, как поедешь в Райком!"

Он же одновременно и растерялся и разозлился, и говорит неприязненно: "Чего же тогда ты вступал?!" И – с досадой: "Пиши уж тогда заявление, и сам всё объясни, а то – что я в Райкоме скажу"?! А я ему, тоже уже заводясь: "Зачем вступал? Да просто – чтобы в институт приняли"! Он только досадливо поморщился.

Я не откладывая написал заявление, что-то вроде: "В связи с принципиальными расхождениями с коммунистической идеологией, не считаю возможным далее состоять…", и так далее.

Но лучше бы ему было не требовать от меня этого заявления. Ребята-токаря из нашего цеха, вдохновлённые моим примером, тоже решили податься из Комсомола. Но, не понимая, как и что им писать, попросили меня с этим помочь. Так вместе со мной "ряды" покинули ещё 8 человек: наш секретарь аж за голову схватился!

Вот, так эти потенциальные скандалы и закончились – практически не начавшись.

Байрон писал, что бывают такие минуты, когда Судьбы меняют лошадей. Это значит, что нельзя упускать открывшуюся возможность, которая вот-вот – и закроется, и уйдёт навсегда.

Недавние мои знакомые, ничего не сказав, показали мои стихи одному известному поэту, Профессору Литинститута. А тот, положительно отозвавшись о моих опытах, порекомендовал мне туда поступать.

Однако, я всё так же продолжал "везде требоваться", и пребывание на заводе в статусе квалифицированного рабочего было удобным, комфортным, и чрезвычайно для меня продуктивным. К тому же, оно поддерживало мою уверенность в том, что ещё не вечер, и что я ещё всё успею. А мой РС, хотя и периодически ко мне наведывался, пока что вёл себя вполне милосердно.

Был у меня и ещё один резон проигнорировать эту потенциальную возможность. "Если и вправду литература – твой путь, – говорил я себе, – ты будешь писать и без всяких Литинститутов. А если нет, то никакой институт тебе не поможет"!

Говорить-то говорил, но сам же с сожалением понимал, что этот путь позволил бы мне получить систематизированные знания, чего мне очень недоставало.

Много позже того "момента смены лошадей" я всё же отправлюсь за теми самыми систематическими знаниями. Но это будет, как позже выяснится, первая и последняя такая попытка.

Я поступил на Филфак МГПИ, поступил очень легко, и учёба была для меня в удовольствие. К тому же в кои-то веки я был отличником: раньше такого у меня и близко не было!

Но, увы: здесь я всё-таки опоздал. Возобновились обострения, – опять на глаза. Теперь это уже было многократное воспаление обоих зрительных нервов – то вместе, то поочерёдно.

Я снова ходил на уколы: под глазами расплывались безобразные синяки, поэтому приходилось надевать очки с затемнёнными стёклами.

После курса инъекций мой новый, и на многие годы вперёд –

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Александр Попов. «Один на один с болезнью». М. «Звёздная Лига», 2004 г.

2

младших научных сотрудников