Тайны аномальных зон
- -
- 100%
- +
Он взял кристалл. Теперь он светился ярче. Пульсировал чаще. Как сердце в предсмертной агонии.
Дорога в Шушмор была пустой. Города и деревни, через которые он проезжал, были... тихими. Слишком тихими. Люди выходили на улицы и смотрели на его машину. Смотрели и улыбались. Идеальными улыбками.
Некоторые из них начинали меняться прямо на его глазах. Тела приобретали дополнительные измерения. Становились сложнее. Прекраснее. Ужаснее.
«Они приходят, — шептал кристалл. Вернее, не шептал — мысль рождалась в голове профессора. — Они приходят через мост. Через твой мост. Ты построил его. Ты пригласил их.»
«Я хотел понять, — думал профессор в ответ. — Не это. Я не хотел этого.»
«Хотение — человеческое понятие, — отвечал кристалл. — Реальность не спрашивает, чего ты хочешь. Она просто есть. И теперь она... здесь.»
Урочище Шушмор изменилось. Оно было... больше. Не в физическом смысле — в смысле присутствия. Оно занимало больше места в реальности. Его влияние распространялось дальше.
Камни не просто шептали — они говорили. Голосами. Человеческими голосами. Голосами тех, кто вошёл в храм и не вернулся. Голосами Елены, Павла, Артёма. Голосом Сергея.
«Зачем ты вернулся? — спрашивали камни голосом Сергея. — Чтобы закрыть дверь? Но дверь нельзя закрыть. Можно только пройти через неё. В одну сторону. Или в другую.»
«Я должен остановить это, — говорил профессор. — Остановить вас.»
«Нас нельзя остановить, — отвечали камни голосом Елены. — Мы — не враги. Мы — эволюция. Следующий шаг. Вы сами хотели этого. Хотели знания. Вот оно. Знание.»
Профессор шёл к храму. Но храм... двигался. Не стоял на месте — приближался. Или профессор приближался к нему. Или и то, и другое одновременно.
Пространство здесь больше не подчинялось законам. Оно было тем, чем хотело быть. И оно хотело быть... иным.
Храм был уже не структурой — он был существом. Живым, дышащим, мыслящим. Его стены пульсировали, как гигантское сердце. Окна-фракталы вращались, создавая узоры, которые были не просто узорами — они были мыслями. Мыслями храма.
Дверной проём был не дырой — он был ртом. Ртом, который дышал. Вдыхал нашу реальность. Выдыхал свою.
И из него выходили они. Существа. Не те, что были раньше. Новые. Те, что пришли через мост. Через мост, построенный профессором.
Они были... красивыми. Ужасающе красивыми. Совершенными в своей геометрии. Идеальными в своей симметрии. Они были тем, к чему стремится вся математика. Тем, что лежит в основе всех уравнений.
И они смотрели на профессора. Сотни глаз (если это были глаза). Сотни взглядов.
«Строитель моста, — сказали они одним голосом. Голосом, который был музыкой сфер. Гармонией вселенной. — Мы благодарны. Ты сделал возможным невозможное. Ты соединил несоединимое.»
«Я не хотел этого, — сказал профессор. Его голос был тихим. Жалким. Человеческим. — Я хотел только понять.»
«Понимание ведёт к соединению, — ответили существа. — Ты понял — и соединил. Это неизбежно. Как два плюс два равно четыре. Как геодезическая линия в искривлённом пространстве.»
Один из существ сделал шаг вперёд. Он был больше других. Более... сложным. В нём профессор узнал черты всех своих спутников. Черты Елены, Павла, Артёма. И черты Сергея.
«Ты можешь присоединиться, — сказало существо. Голос его был знакомым. Это был голос Сергея, но... улучшенный. Исправленный. Лишённый человеческих недостатков. — Ты можешь стать частью целого. Частью нас.»
«А если я откажусь?» — спросил профессор.
«Тогда ты останешься человеком, — ответило существо. — В мире, который больше не человеческий. В мире, который стал нашим. Ты будешь... аномалией. Ошибкой. Пережитком.»
Оно улыбнулось. Улыбкой, в которой не было ни капли человечности. Только совершенство. Только истина.
«И мы изучаем аномалии. Изучаем... тщательно.»
Профессор Воронцов стоял перед храмом. Перед существами. Перед выбором.
Присоединиться — и перестать быть собой. Стать частью целого. Частью совершенства.
Или остаться собой — и быть чужаком в новом мире. Объектом изучения. Аномалией.
Он смотрел на кристалл в своей руке. Кристалл пульсировал. Звал. Обещал.
И профессор сделал выбор. Непредсказуемый выбор.
Он не присоединился. И не остался.
Он разбил кристалл.
Ударил им о камень. Не о камень Шушмора — о обычный камень. Камень, который он принёс с собой. Камень из своего сада. Самый обычный камень в мире.
Кристалл разбился. Не со звоном — с тихим вздохом. Как будто что-то умерло. Или родилось.
И из разбитого кристалла вышло... нечто.
Не существо. Не свет. Не тьма.
Ничто.
Абсолютное ничто. Не пустота — отсутствие всего. Даже отсутствия.
И это ничто начало поглощать. Не разрушать — поглощать. Делать несуществующим.
Сначала оно поглотило свет вокруг. Потом — звук. Потом — пространство.
Существа смотрели на это. И впервые в их совершенных лицах появилось выражение. Не страх — удивление. Они не понимали. Не могли понять.
«Что ты сделал?» — спросило существо-Сергей.
«Я создал анти-кристалл, — сказал профессор. Его голос был спокойным. Усталым. — Внутри кристалла знания я поместил его противоположность. Анти-знание. Не неведение — отрицание знания. Отрицание понимания.»
«Это... невозможно, — сказало существо. — Знание нельзя отрицать. Оно есть.»
«В вашей реальности — да, — согласился профессор. — В моей... нет. В моей реальности можно верить в невозможное. Можно надеяться на чудеса. Можно... ошибаться.»
Ничто росло. Поглощало. Существа отступали. Не от страха — от непонимания. Они не могли бороться с тем, чего не понимали. А они не понимали ничто.
«Ты уничтожаешь мост, — сказало существо. — Но мост — это ты. Твои работы. Твои идеи.»
«Я знаю, — сказал профессор. — Поэтому я должен уничтожить и их. И себя.»
Профессор Воронцов вошёл в ничто. Не шагнул — растворился в нём. Стал его частью.
И ничто, получив его, начало расти быстрее. Оно поглощало не только реальность Шушмора — оно поглощало идеи. Понятия. Знания.
Началось с храма. Его совершенная геометрия стала простой. Потом — несуществующей. Потом — забытой.
Существа пытались сопротивляться. Но как бороться с забвением? Как бороться с тем, что стирает не только тебя, но и память о тебе?
Один за другим они исчезали. Не умирали — стирались. Как ошибка на доске. Как сон после пробуждения.
Последним исчезло существо-Сергей. Оно смотрело на профессора (или на то, что от него осталось) и.… улыбнулось. Человеческой улыбкой. Той самой, что было у Сергея до превращения.
«Ты выбрал забвение, — сказало оно. — Забвение вместо знания. Почему?»
«Потому что иногда незнание — единственная свобода, — ответил профессор. Вернее, то, что когда-то было профессором. — А я хочу быть свободным.»
Существо-Сергей кивнуло. И исчезло.
Ничто поглотило всё. Храм. Существ. Самого Шушмора.
А потом... закрылось. Как рана, которая наконец зажила.
На следующее утро мир проснулся обычным. Солнце светило. Птицы пели. Люди ходили на работу.
Никто не помнил профессора Воронцова. Никто не помнил его открытий. Никто не помнил урочища Шушмор.
Его книги исчезли из библиотек. Его статьи — из журналов. Его имя — из истории.
Было ощущение, будто что-то отсутствует. Какая-то идея. Какое-то знание. Но что именно — никто не мог сказать. Как не можешь вспомнить сон после пробуждения.
Только в одном месте осталась память. В маленьком домике на окраине города, где жила Анна — та самая Анна, что была в первой экспедиции.
Она проснулась утром и поняла, что что-то изменилось. Мир стал... проще. Более человечным. Менее страшным.
Она подошла к окну. Посмотрела на восток. Туда, где когда-то было урочище Шушмор.
И увидела обычный лес. Обычные холмы. Обычное небо.
И она заплакала. Не от горя — от облегчения. Как будто кошмар наконец закончился.
Она не помнила, что именно было кошмаром. Но помнила, что он был.
И что теперь его нет.
В том месте, где когда-то был вход в урочище Шушмор, лежал одинокий камень. Самый обычный камень. Ничем не примечательный.
Но если бы кто-то подошёл к нему очень близко (а никто не подходил — место это вызывало необъяснимую тревогу), он мог бы услышать шёпот. Очень тихий. Почти неслышный.
Шёпот одного слова. Повторяющегося снова и снова.
«Забвение... забвение... забвение...»
И иногда, в очень тихие ночи, из-под камня пробивался луч света. Не яркий — тусклый. Угасающий.
Свет кристалла, который почти умер. Но не совсем.
Потому что ничто не исчезает полностью. Даже забвение оставляет след.
След памяти о том, что было забыто.
След знания о том, что было неизвестно.
След реальности, которая была... иной.
Профессор Воронцов не умер. Он не исчез. Он стал... ничем. Но ничем, которое помнит всё.
Он плавает в океане забвения. В море небытия. И наблюдает.
Наблюдает за миром, который он спас. За людьми, которые не знают, что их спасли.
И иногда, очень редко, он позволяет себе почти-вспомнить. Почти-почувствовать. Почти-быть.
На мгновение. На одно мгновение.
А потом снова растворяется в ничто.
Потому что это его выбор. Его жертва.
Он мог бы знать всё. Но выбрал незнание.
Он мог бы быть всем. Но выбрал ничто.
Он мог бы быть богом. Но выбрал быть... забытым.
И в этом забвении — его победа.
Победа над знанием, которое убивает.
Победа над реальностью, которая порабощает.
Победа над самим собой.
Который почти... но не совсем.
Урочище Шушмор исчезло. Но исчезло ли? Или просто... забылось?
И что страшнее: помнить ужас или забыть истину?
Профессор Воронцов знает ответ. Но он никогда его не скажет.
Потому что он выбрал забвение.
А в забвении нет ответов.
Только вопросы.
Которые никто уже не задаёт.
Битва в Урочище Шушмор.
Часть 1. Зов болот.
В самом сердце Подмосковья, где древние леса смыкаются над безмолвными болотами, лежит Урочище Шушмор — место, о котором местные жители говорят лишь шёпотом, избегая смотреть в сторону его тёмных троп. Здесь, среди искривлённых деревьев и заросших мхом камней, время словно остановилось, а граница между явью и кошмаром стала зыбкой, как утренний туман. Те, кто уходил в Шушмор, часто не возвращались, а если и возвращались, то уже не были прежними: их глаза хранили отблеск безумия, а губы шептали о вещах, которые не должен знать ни один смертный.
Ходят слухи, что в глубине урочища скрывается нечто древнее и чуждое, пробудившееся задолго до появления первых поселений. Оно ждёт, наблюдает и зовёт — голосом, который слышишь не ушами, а всем своим существом. И когда этот зов становится невыносимым, даже самый здравомыслящий человек не может противиться желанию шагнуть в чащу, навстречу тайне, что старше самого времени.
Пропавшие в Урочище Шушмор — это история о тех, кто осмелился ответить на этот зов. О тех, чьи следы оборвались на краю болота, а судьбы сплелись с неведомым ужасом, скрытым под покровом подмосковных лесов. Если вы готовы узнать, что скрывается за гранью привычного мира, — откройте эту книгу. Но помните: некоторые тайны лучше оставить погребёнными во тьме.
Я никогда не верил в легенды. Считал их выдумкой для запугивания детей и приезжих, не знающих, что такое настоящая тьма. Но всё изменилось в тот день, когда я впервые услышал о Шушморе. Это случилось в прокуренной комнате подмосковной библиотеки, где среди пожелтевших карт и забытых газет я наткнулся на старую заметку о пропавших без вести. Люди исчезали там — в самом сердце болот, среди кривых деревьев и древних камней, словно сама земля поглощала их, не оставляя ни следа, ни памяти.
Местные говорили о Шушморе с суеверным страхом. Старики крестились, упоминая это место, а молодёжь лишь усмехалась, пока не исчезал кто-то из их знакомых. Говорили, что по ночам над болотами раздаётся странный гул, похожий на далёкий шёпот, а в тумане мелькают тени, не похожие ни на зверя, ни на человека. Но самое жуткое — это камни. Огромные, поросшие мхом валуны, разбросанные по урочищу без всякой видимой системы. На них — едва различимые знаки, символы, которые не принадлежат ни одной известной культуре.
Меня тянуло туда. Не любопытство, не жажда приключений — нечто иное, более тёмное и властное. Будто сам Шушмор звал меня, манил сквозь сны и дневные мысли, обещая раскрыть тайну, которую не в силах постичь человеческий разум. Я собрал снаряжение, взял карту и отправился в путь, не подозревая, что уже переступил черту, за которой нет возврата.
Когда я вошёл в лес, воздух стал густым и тяжёлым, словно наполнился невидимой влагой. Деревья здесь росли странно — их стволы изгибались под невозможными углами, ветви переплетались так, что небо почти исчезало из виду. Тишина была неестественной: ни пения птиц, ни шелеста листвы — лишь глухой стук моего сердца и едва уловимый шёпот, доносившийся откуда-то из глубины чащи.
Я шёл всё дальше, пока не увидел первый камень. Он возвышался среди папоротников, как молчаливый страж. Подойдя ближе, я провёл рукой по его холодной поверхности — и мир вокруг дрогнул. В голове вспыхнули образы: лица людей, которых я никогда не видел, города, которых нет на картах, и взгляд — древний, безжалостный, устремлённый прямо на меня из бездны времени.
В тот миг я понял: Шушмор хранит не просто тайну. Он хранит память о том, что было до нас, и о том, что ждёт впереди — если мы осмелимся заглянуть за грань. И теперь я уже не мог остановиться. Я должен был узнать правду. Даже если она уничтожит меня.
Ведь некоторые двери открываются лишь однажды — и то лишь для того, чтобы впустить тьму.
Я не помню, как долго стоял у того камня. Время в Шушморе течёт иначе — вязко, как смола, и столь же обманчиво. Когда я наконец оторвал руку от ледяной поверхности, покрытой слизью и причудливыми узорами, мир вокруг уже не был прежним. Лес стал гуще, тени — длиннее, а воздух наполнился запахом гнили и сырости, от которого першило в горле и кружилась голова. Я оглянулся назад, туда, откуда пришёл, но тропа исчезла. Передо мной стеной стояли деревья, чьи ветви сплелись в непроницаемую сеть.
Паника — первый инстинкт цивилизованного человека, оказавшегося в ловушке дикой природы, — поднялась было во мне, но тут же угасла, сменившись странным, противоестественным спокойствием. Это было спокойствие камня на дне реки, спокойствие мертвеца в могиле. Я понял, что заблудиться здесь — не самое страшное. Гораздо страшнее было то, что я не хотел искать дорогу назад. Что-то внутри меня, древнее и чуждое, ликовало при мысли о том, чтобы углубиться в чащу.
Я пошёл вперёд, повинуясь не компасу или карте, а какому-то внутреннему чутью, которое пробудилось во мне лишь здесь. Каждый шаг давался с трудом: ноги вязли в болотной жиже, а корни деревьев, словно живые щупальца, цеплялись за ботинки, пытаясь удержать меня. Но я шёл. Шёл на звук.
Это не был шёпот в привычном понимании слова. Это был скорее низкий, утробный гул, который ощущался всем телом. Он исходил из-под земли, вибрировал в костях и отзывался тупой болью в зубах. Иногда он затихал, и тогда лес погружался в абсолютную тишину, от которой звенело в ушах. Но затем гул возвращался, становясь громче, настойчивее, словно кто-то огромный ворочался во сне глубоко под болотами.
Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. В этом зловещем свете лес казался декорацией к какому-то древнему ритуалу. Я вышел на небольшую поляну и замер. В центре её возвышался ещё один камень, гораздо больше первого. Он был почти правильной пирамидальной формы и достигал в высоту человеческого роста. Его грани были гладкими, словно отполированными неведомой силой, и на них не рос мох.
Я приблизился к монолиту с трепетом. Вблизи я заметил то, что ускользнуло от моего взгляда издалека: вся поверхность камня была испещрена глубокими бороздами и канавками, которые складывались в сложный, циклопический узор. Это не были простые руны или иероглифы. Это была вязь из линий и спиралей, которая вызывала резь в глазах при попытке проследить её путь от начала до конца.
И вдруг я увидел это.
В одной из граней камня было углубление, идеально повторяющее форму человеческой ладони с растопыренными пальцами. Не раздумывая ни секунды, ведомый той же непостижимой силой, что привела меня сюда, я приложил руку к холодному камню.
Мир взорвался.
Это не было видением в привычном смысле слова. Это было вторжение. Мой разум перестал быть моим. На меня обрушился поток образов — хаотичный, яростный поток чужих воспоминаний и ощущений.
Я видел небо не синим или серым, а чёрным, с незнакомыми созвездиями, которые складывались в зловещие узоры. Я видел города из чёрного базальта и золота, вздымавшиеся к этим звёздам — города с башнями, пронзавшими небеса, и улицами без света. Я видел существ — нет, не существ в нашем понимании этого слова. Они были огромны, их тела переливались всеми цветами гниения, а движения были медленными и величественными, как движение тектонических плит.
И я чувствовал их мысли. Холодные, чуждые эмоции, не знающие ни любви, ни сострадания. Их интерес к нашему миру был сродни интересу энтомолога к редкому виду жуков. Они не были злом в человеческом понимании этого слова; они были просто другими. Их логика была непостижима для нас так же, как наша логика непостижима для муравья.
А потом я увидел Его.
Он не имел постоянной формы. Он был текучим ужасом из протоплазмы и тьмы. Его присутствие ощущалось как давление на саму ткань реальности. Он был Древним, спящим здесь задолго до того, как первый человек научился разводить огонь. Он был Хозяином этих болот, хранителем врат между мирами.
И он просыпался.
Видение оборвалось так же внезапно, как и началось. Я отшатнулся от камня, тяжело дыша. Ладонь горела огнём там, где она касалась монолита. Сердце колотилось где-то в горле.
Теперь я знал правду.
Шушмор не просто урочище. Это якорь. Древние использовали это место как точку соприкосновения с нашим миром миллионы лет назад. Камни — это не просто мегалиты; это фрагменты механизма или печати, удерживающей нечто ужасное под землёй.
И кто-то — или что-то — пытался эту печать сломать.
Я огляделся по сторонам с новым чувством страха и понимания. Лес теперь казался мне живым организмом, наблюдающим за мной тысячами невидимых глаз. Каждый скрип ветки звучал как насмешка, каждый шорох листвы — как шёпот на забытом языке.
Нужно было выбираться отсюда.
Эта мысль придала мне сил. Я развернулся и почти бегом бросился прочь от проклятого камня, продираясь сквозь колючие кусты и паутину. Я больше не обращал внимания на грязь и усталость. Единственной целью было выбраться из этого капкана до того, как наступит полная темнота.
Но лес играл со мной в кошки-мышки. Тропинки петляли, выводя меня то к топкому болоту, то к непроходимой чаще. Несколько раз я проходил мимо одного и того же поваленного дерева с причудливым наростом на стволе, похожим на гротескное лицо.
Сумерки сгущались быстро, превращая знакомые очертания деревьев в зловещие силуэты. Когда последний луч солнца погас за горизонтом, лес погрузился во мрак — непроглядный, абсолютный мрак сельской ночи вдали от городских огней.
Я остановился перевести дух и тут же пожалел об этом. Тишина взорвалась звуками ночного леса: кваканьем лягушек (или чем-то очень похожим), уханьем филина (или чем-то более крупным) и тем самым низким гулом из-под земли, который теперь звучал почти непрерывно.
Внезапно впереди между деревьями мелькнул свет.
Это была не луна — она ещё не взошла над кронами деревьев. Это был тусклый, колеблющийся жёлтый свет фонаря или костра.
Надежда вспыхнула во мне с новой силой. Я бросился на свет, забыв об осторожности и усталости.
Через несколько минут я выбрался на широкую просеку или старую дорогу (в темноте было трудно разобрать). На обочине стоял человек с керосиновой лампой в руке. Он был одет в старый брезентовый плащ и высокие сапоги — типичный облик местного жителя или егеря.
— Эй! — крикнул я хриплым голосом. — Помогите! Я заблудился!
Человек медленно повернулся ко мне лицом. Свет лампы выхватил из темноты его черты... и я замер на месте как вкопанный.
Его лицо было совершенно неподвижным, словно маска из воска или глины. Глаза были широко раскрыты и пусты; они не отражали свет лампы и казались двумя чёрными провалами в черепе. Но самым страшным был его рот: он был растянут в широкой улыбке от уха до уха — улыбке безумца или мертвеца.
Он не сказал ни слова. Он просто поднял свободную руку и указал длинным бледным пальцем куда-то мне за спину.
Я обернулся так резко, что хрустнули шейные позвонки.
В темноте леса двигались тени. Они были слишком высокими для людей и двигались рывками, противоестественно быстро для таких размеров. Их силуэты были размыты ночным мраком, но я успел заметить блеск чего-то мокрого на их телах и длинные конечности с лишними суставами.
Ужас сковал мои мышцы ледяными оковами.
Когда я снова повернулся к человеку с лампой (или тому существу), которое притворялось им.… его уже не было на дороге. Лампа лежала на земле у моих ног; стекло треснуло, но фитиль ещё тлел слабым огоньком.
И тогда они напали.
Я не видел их лиц — у них не было лиц в привычном понимании этого слова. Это были лишь сгустки тьмы с щупальцами или когтистыми лапами на концах конечностей. Они двигались бесшумно по влажной земле болотного леса.
Я побежал вслепую назад по просеке (если это была просека), спотыкаясь о корни и падая лицом в грязь. Я слышал их дыхание за спиной — влажное хлюпанье сотен глоток — и чувствовал их смрадный запах разложения и тины.
Внезапно земля ушла из-под ног. Я покатился вниз по склону оврага прямо в ледяную воду ручья или болота. Вода обожгла холодом кожу сквозь одежду.
Выбравшись на другой берег (если там был другой берег), я бросился бежать дальше без оглядки до тех пор, пока лёгкие не начали гореть огнём от недостатка воздуха.
Наконец я остановился у подножия огромного холма или кургана (в темноте всё казалось искажённым). Я упал на колени за поваленным стволом дерева и затих.
Они не преследовали меня дальше этой невидимой границы? Или просто играли со мной?
Сердце постепенно замедляло свой бешеный ритм. Я попытался осмыслить произошедшее рационально: усталость сыграла со мной злую шутку? Галлюцинации? Отравление болотными газами?
Но разум отказывался верить этим простым объяснениям после того видения у камня и той встречи на дороге... если это была встреча с чем-то материальным вообще.
Нужно было дождаться рассвета здесь или попытаться найти укрытие получше до утра? Вопрос решился сам собой: холод пробирал до костей даже сквозь мокрую одежду; оставаться на открытом месте означало верную смерть от переохлаждения.
Оглядевшись внимательнее при слабом свете луны (которая наконец показалась из-за туч), я заметил впереди тёмный провал входа в землянку или старый блиндаж времён войны — такие иногда встречаются в этих лесах как напоминание о жестоких боях прошлого века.
Это было лучше, чем ничего.
Я подошёл к входу вплотную; доски двери сгнили от времени и влаги настолько сильно что рассыпались трухой при первом же прикосновении руки открывая проход внутрь помещения, пахнущего сыростью плесенью вековой пылью...
Внутри оказалось тесное помещение земляные стены, укреплённые полусгнившими брёвнами низкий потолок, давящий сверху своей тяжестью... В дальнем углу лежала куча полусгнившей соломы или тряпья... Я закрыл вход тем, что осталось от двери стараясь создать хотя бы иллюзию защиты хотя бы от ветра...
Свернувшись калачиком на этой куче соломы я попытался согреться, но дрожь била тело ещё долго... Сон пришёл внезапно тяжёлый без сновидений похожий скорее на обморок, чем на отдых...
Проснулся я от того, что кто-то смотрел на меня...
Не звук не шорох а именно ощущение чужого взгляда, буравящего затылок заставило меня резко открыть глаза...
В землянке царил полумрак, но сквозь щели между досками пробивались лучи утреннего солнца... И прямо передо мной стоял ребёнок...
Это была девочка лет десяти-двенадцати одетая в старомодное платье из грубой ткани которое казалось принадлежало другой эпохе... Её волосы были спутаны, а лицо покрывала грязь, но глаза... Глаза были чистыми огромными серыми как воды лесного озера..., и они смотрели на меня с недетской серьёзностью...
— Ты видел Его? — спросила она тихим голосом, который прозвучал неожиданно громко в тишине землянки...
— Кого?.. — прошептал я пересохшими губами...
— Того кто спит под камнями... Того, кто старше чем время... Ты прикасался к печати?.. Ты слышал песню болот?..