История Алмазовых

В это же время Вова, который это увидел и услышал за своей спиной громкий хохот, исходивший от двух семиклассников, идущих позади него, пулей бросился к сестре.

Мгновенно, за сотые доли секунды, он почувствовал огромный твёрдый ком в груди — он подбирался к горлу и давил с такой силой, что Вове тяжело было дышать. Сердце забилось очень быстро, и в висках он ощутил пульсацию. Голова как будто закружилась, и несколько секунд картинка перед глазами была похожа на нереальное изображение из сна: объекты словно немного затуманены и не имеют такой чёткой трёхмерности и осязаемости, как в реальности.

Подбегая к сестре, он споткнулся и ещё пару метров прополз по льду животом. Схватился за её школьный ранец, потом за куртку и начал ползти вперёд. Дополз до её ноги, за которую мёртвой хваткой держался Анойка, и, схватив Анойку за руку, отцепил её от ноги сестры. Он оттолкнул сестру в сторону с криком: «Назад! Уходи!» — а сам стал двумя руками тянуть тонущего Анойку обратно.

Вес Анойки из‑за мокрой одежды стал довольно тяжёлым, и Вова услышал, как под ним самим начинает трескаться лёд. На секунду он подумал, что стоит прекратить тянуть, отпустить его и начать медленно ползти обратно — иначе скоро он и сам окажется под водой. Но инстинктивно он не мог этого сделать, не мог бросить его руки. Он и сам не понимал почему — просто продолжал изо всех сил тянуть Анойку на себя, одновременно пятясь назад.

Через несколько секунд к нему сзади подбежал Кирилл и стал тянуть его на себя, а Лизе сказал, чтобы та очень аккуратно, не спеша, медленно продвигалась к берегу, к ребятам. Мишка, Сергей и Алина, которые изначально были впереди, уже стояли на берегу и внимательно следили за Лизой, готовые броситься ей на помощь, если что, — чтобы она безопасно дошла до берега.

Уже через несколько минут все с осторожностью добрались до берега. Вова обнял испуганную сестру и успокаивал её. Рядом с ними на мокром снегу сидел Анойка с посиневшими от холода губами и дрожал. Он плакал и что‑то бормотал себе под нос, словно бредил. Его одежда была вся мокрая, а тело тряслось так сильно, что казалось, будто он сейчас потеряет сознание или просто умрёт от переохлаждения.

Вдруг все услышали громкий, приближающийся хохот. Это были те самые дружки из 7 «А» класса, которые наблюдали за случившимся со стороны и ржали как кони.

— Ты видел их рожи, Падоля?

— Конечно, Ивашка! Просто умора, я не могу с них… Ха‑ха‑ха! — по‑идиотски начал ржать Падоля.

— А эту малявку Алмазову видел, как она испугалась? — продолжал Ивашка. — Ха‑ха! Ну и голос у неё был, как у свиньи резаной! — ехидно смеялся он.

— Не смей так говорить про мою сестру! — подбежал к нему Вова и стал смотреть со злостью прямо ему в лицо.

— Ути‑пути… А кто это у нас тут вылупился — хрен моржовый? — с сарказмом и глупой улыбкой дразнил его Ивашка.

— Быстро извинись перед моей сестрой!

— Ой‑ой‑ой! А то что будет? Что ты мне сделаешь? — ещё ехиднее и громче завопил Ивашка и приблизил своё мерзкое лицо с кривыми зубами впритык к лицу Вовы.

Вова, взревев диким воплем, как медведь, схватил Ивашку за горло двумя руками и всем телом навалился на него. Тот споткнулся, и они вдвоём упали на мокрый снег. Вова сидел на Ивашке сверху и, продолжая кричать диким криком, душил его за горло.

Алина подбежала к Лизочке, схватила её за руку и дёрнула в сторону — на всякий случай, чтобы обезопасить. Лиза снова стала плакать.

— Хорош! — прокричал Падоля. — Хватит, Алмазов, слезай с него!

Алмазов продолжал давить Ивашке на горло и сидеть на нём. Хоть Вова был на год младше Ивашки и учился только в шестом классе, по весу и росту он был даже немного больше него. Миша и Кирилл схватили Вову под мышки с двух сторон и стянули с Ивашки. Иначе, если бы это продолжалось, решили они, Вова и вправду задушил бы Ивашку.

Анойка, уже немного успокоившись, дрожал и наблюдал за происходящим, сидя на земле.

— Быстро извинись перед моей сестрой! — прокричал Вова, пока Ивашка поднимался с земли и стряхивал снег со штанов.

— Ивашка, хорош! Ты перегнул палку, — обратился к нему Падоля. — Тем более ты знаешь, что за семья у них! — Приблизившись к его лицу, он почти прошептал эти слова, чтобы никто не слышал.

— Ладно, извините! — нехотя, с пренебрежением и сквозь зубы прошипел Ивашка. — Пошли, Падоля!

С дрожащего Анойки сняли мокрую куртку, и Мишка надел на него свою, сухую. Вова снял с себя шапку, надел Анойке на голову и сказал:

— Пойдёмте, иначе он сейчас точно дуба даст!

И они, не торопясь, по натоптанной тропинке двинулись через огороды.

До самого мая, до самых жарких дней, пока в Хадыженске не наступило по‑настоящему лето, Вова не мог успокоиться и постоянно вспоминал этот ужасный случай. Его это мучило и не давало покоя. Ужасным для него был не тот факт, что он сцепился с Ивашкой и чуть его не задушил, а то, что его сестра чуть не погибла. Она была на волосок от смерти — ужасной и нелепейшей смерти, в которой виноват был бы только он, её брат.

«Как же я мог такое допустить? Как мог предложить такую нелепицу — пойти по тающему льду, да ещё и потащить с собой сестру? Ну и тупица же я!» — эти мысли мучили его постоянно. Он каждый день корил себя за это и не мог представить, что с ним стало бы, если б его единственная сестрёнка, самый дорогой ему человек, погибла.

Но летняя жара, которая приходит в Краснодарский край уже в конце апреля или в мае, помогла ему постепенно уйти от этих мыслей и воспоминаний. Оказалось, что случившееся с ними в тот день было и к лучшему: они никогда больше не ходили через болото по льду, а старшеклассники впредь даже головы не поворачивали в сторону Алмазовых, не говоря уже о том, чтобы говорить что‑либо плохое в их адрес.

***

Латунный ключ бледно‑жёлтого цвета вошёл в замочную скважину, и Лиза Алмазова хотела его провернуть по часовой стрелке, чтобы отпереть замок входной двери. Ключ не провернулся, потому что замок был открыт. Лиза потянула за ручку двери, и дверь с лёгким скрипом открылась.

«Странно!» — подумала она: у них было принято, что дверь всегда должна быть закрыта на замок.

Она вошла, заперла за собой дверь и сняла обувь. Ключ от квартиры, который она всегда носила на шее, чтобы не потерять, повесила на гвоздик. Сняв портфель, она бросила его в прихожей на пол и отворила дверь в спальню матери.

Дверь спальни мамы находилась прямо напротив входной двери в квартиру; их разделял только длинный коридор, который проходил перпендикулярно этим двум дверям. По левую сторону от входа, в конце коридора, была дверь в её комнату с братом (они жили в одной комнате). По правую руку, через три метра, коридор под углом в девяносто градусов поворачивал налево. В нём были две двери: в туалет и в ванную комнату (она располагалась ближе к кухне). По прямой был вход в саму кухню.

Комната мамы была пустой — мамы не было. Там царил ужасный бардак. Комната была квадратной формы и средних размеров. Она казалась очень тёмной: практически весь день в неё через окно попадало очень мало света — окно находилось в тени деревьев, которые росли почти впритык к дому.

Лиза сразу ощутила ярко выраженный запах сырости, табачного дыма и медицинских препаратов. В комнате было очень грязно. Старые обои на стенах были грязными, бледно‑жёлтого цвета, и создавали гнетущую атмосферу. С потолка в некоторых местах уже осыпалась штукатурка; торчала лишь одна лампочка в чёрном патроне — люстры не было. Пол был голым и очень грязным: на нём не было ни линолеума, ни ковра — просто голые доски, покрашенные чёрной краской.

Слева от входа стоял старый шифоньер с одной сломанной дверцей, а справа, напротив него, — кровать. Кровать была не застелена: грязная мятая простыня покрывалась жёлтыми пятнами. Подушки не было вовсе — вместо неё у изголовья валялись какие‑то старые тряпки. Синее одеяло с тремя полосками лежало без пододеяльника.

По центру комнаты стоял небольшой деревянный столик. На нём находились пепельница с тлеющей сигаретой, зажигалка и пачка болгарских сигарет в мягкой упаковке с надписью «Опал». На полу, рядом с кроватью, стояла пластиковая бутылка, наполовину заполненная водой.

Лиза прикрыла дверь и, подняв с пола в прихожей свой рюкзак, пошла в свою комнату. Их с братом комната была маленькой и прямоугольной. Так как окно выходило на другую сторону дома — во двор — и рядом не было деревьев, комната была очень хорошо освещена.

Окно находилось с левой стороны (по длинной стене), а напротив него, у противоположной стены, стоял маленький раскладной диван. На полу лежал тонкий старый ковёр. Дальше, у короткой торцевой стены, стояла детская односпальная кровать — на ней спала Лиза.

Вместо шифоньера возле дивана стоял сервант — ещё бабушкин, из советской эпохи. В него Лиза с братом складывали свою одежду. По центру серванта была большая откидная дверца, откидывающаяся вниз: за ней было предусмотрено пространство для бара. Но, разумеется, какой бар мог быть в детской комнате… За дверцей Лиза с братом хранили свои школьные принадлежности, а на самой дверце, когда её открывали, делали уроки — для них это был практически письменный стол.

Напротив Лизиной кровати, у короткой противоположной стены, стояла тумба для телевизора с самим телевизором.

Сразу, когда Лиза вошла в комнату, она не обратила внимания на то, что телевизор отсутствует на своём месте. Только спустя минуту она повернулась в ту сторону и с огорчением это заметила.

Телевизор был единственным развлечением для них с Вовкой — тем, что осталось с тех пор, как ушёл отец. Они часто смотрели по нему мультфильмы и разные интересные передачи. Но теперь смотреть было нечего. Это сильно расстроило Лизу.

Она не знала, куда пропал телевизор, но догадывалась: «Скорее всего, это опять мама его забрала и отнесла в ломбард, чтобы у неё были деньги на лекарство», — подумала она. Обычно в последнее время мама так часто делала. Поскольку она сильно болела и не могла работать, а деньги на лекарства были нужны, она уносила из дома всё, что можно было продать, и продавала.

Чтобы продать и сразу получить деньги, она обычно несла товар в ломбард на Фрунзенской улице — это было недалеко от их дома. Обычно сразу из ломбарда она шла с дядями или тётями, такими же больными, как и она, в аптеку, где они покупали лекарства. Мама делилась лекарством со своими друзьями, а иногда и они с ней делились. По крайней мере, так ей это объяснял старший брат, когда она спрашивала: «Почему мама постоянно всё уносит из дома?»

Вдруг она услышала из кухни свист. Сперва он был тихим, но очень быстро нарастал по громкости. Это был чайник со свистком — обычный железный чайник, на носик которого надевали свисток в виде колпачка. Когда вода в нём закипала, пар выходил через отверстие, и раздавался громкий свист.

Лиза дошла до кухни и выключила газовую конфорку. Кухня тоже была грязной и засаленной: десятилетиями слои жира и гари накапливались на стенах и мебели. Над окном у потолка разрасталась паутина.

Слева от окна, в углу, стоял старый холодильник «Минск» с облезлой краской; в некоторых местах, в основном на углах, он проржавел. Слева от холодильника располагался обеденный стол с одной табуреткой. В противоположном конце кухни стояла газовая плита, а справа от неё, в углу, — мойка, под которой воняло из переполненного мусорного ведра.

Лиза открыла хлебницу, схватила из неё последний чёрствый кусок чёрного хлеба и стала его жевать. Она открыла холодильник, обвела его взглядом и не увидела ничего, кроме заплесневелых баклажанов в банке — они уже несколько недель там стояли.

Взяв переполненное мусорное ведро, она подняла с пола ещё несколько бутылок и понесла выбрасывать на улицу.

Они жили на первом этаже четырёхэтажного кирпичного дома. Поэтому уже через несколько секунд, проскочив шесть ступеней вниз и открыв дверь, Лиза с мусорным ведром оказалась на улице. На лавочке возле подъезда сидели три бабульки: Вера Васильевна, соседка Лизы (она жила тоже на первом этаже, через стенку), Зинаида Петровна и ещё какая‑то пожилая женщина, которую Лиза не знала.

— Здрасьте, баб Вер! — немного с улыбкой и громко поздоровалась Лиза.

— Лизонька, привет, солнышко! — ответила Вера Васильевна.

Вера Васильевна была пожилой пенсионеркой и жила одна — муж умер давным‑давно. Детей у них за всю жизнь так и не появилось. Но она очень любила детей, всех детей. Вове с Лизой она периодически помогала чем могла: угощала конфеткой, яблочком да разными другими сладостями после того, как пенсию принесут. Переживала за них как за своих, никогда не скупилась на доброе ласковое слово — потому что любила их и потому что знала, в каких условиях им приходится жить.

— Как дела у тебя, лапочка? — продолжала со светлой улыбкой на лице Вера Васильевна, опираясь руками на свою палку.

— Нормально, спасибо, — ответила Лиза.

— Чёт ты рано сегодня из школы!

— Ага, уроков мало было.

— Мама твоя сегодня опять с телевизором куда‑то пошла. Поди, опять в ломбард понесла?

— Наверное, не знаю, — не останавливаясь, ответила Лиза и направилась в сторону мусорной свалки.

— Ай‑яй‑яй… — вполголоса проговорила Вера Васильевна и продолжила о чём‑то шептаться с подругами, кивая головой и периодически бросая взгляд Лизочке вслед.

Когда Лиза вернулась с пустым ведром домой и закрыла за собой входную дверь, то услышала какие‑то шорохи в туалете. Сливной бачок начал сливать воду. «Значит, мама уже дома», — решила она.

Лиза прошла на кухню и поставила ведро на место, после этого помыла в ванной руки и вышла. Войдя на кухню, она увидела маму, которая сидела на табуретке спиной к ней. Левая рука её лежала на кухонном столе, а правой рукой она пыталась завязать себе резиновый жгут чуть выше локтевого сгиба на левой руке.

Она была невысокого роста и очень худая. Наверное, сороковой размер одежды подошёл бы ей в самый раз. На теле у неё из одежды ничего не было, кроме старого замызганного лифчика. Рёбра на тощем теле торчали. На ногах — спортивные серые штаны фирмы «Пума», ступни были босыми. Её грязные и засаленные волосы, собранные в хвост, были слипшимися и имели рыжий цвет.

Обе руки в области локтевых сгибов и запястий были в синих шишках и шрамах. Из‑за них вены уже очень трудно было найти. Следы от уколов были видны даже под мышками.

Худое бледно‑серое лицо имело болезненный вид. Стеклянный взгляд с выпученными глазами и расширенными зрачками был очень неестественным, нервным и раздражительным, словно в лихорадке. Тонкие синие губы дрожали, а сквозь них во рту виднелись чёрные гнилые зубы.

— Мама, тебе снова плохо? — с тревогой спросила Лиза.

— Да, дочка, да, — с кривой раздражённой улыбкой прохрипела мама. — Маме нужно снова принять лекарство. Помоги мне, придержи вон тут. — И она кивнула, взглядом указывая на конец резинового жгута, который был ближе к дочке.

Двумя маленькими ручонками Лиза взялась за тот конец жгута, который был ближе к ней, а мама, сделав узел, крепко его затянула, держась правой рукой за противоположный конец. Всё тело её дрожало. Она всем телом ощущала невыносимую боль: мышцы и суставы выворачивало наизнанку, в груди была острая боль. Лицо покрылось потом, во рту стояла сильная сухость. Помимо физических мучений, она испытывала в душе тревогу и страх.

Весь тот ад, который с ней творился, для Лизочки казался просто болезнью. Лиза думала, что мама просто болеет чем‑то. А по сути говоря, да — мама действительно была больна. Она болела очень страшной болезнью — болезнью, от которой нет лекарства и после которой выздоравливают немногие, лишь единицы. Она болела наркоманией и плотно сидела на игле.

Старший брат Лизы, Вова, уже понимал это и всё знал. С пятого класса подростков в школе просвещали на эту тему. Дети уже знали, что это за зло и что притрагиваться к нему очень опасно.

Дрожащей рукой взяв шприц со стола, мама с ощутимым чувством сожаления и стыда посмотрела на дочь. Лиза переводила взгляд с мамы на шприц и обратно.

Прицелившись иглой в вену, мама сделала двухсекундную паузу, чтобы сосредоточиться, и резко ввела иглу. Выждав ещё полторы‑две секунды, она не надавила на шток, а, наоборот, немного выдвинула его в обратную сторону, чтобы втянуть в шприц немного крови. Прозрачный цилиндр слегка наполнился кровью, которая начала перемешиваться с коричневой жидкостью.

Мама ослабила резиновый жгут на руке и ввела красно‑коричневую смесь в вену. Вытащив иглу, она чуть не вздрогнула: Лиза заметила, как несколько капель красной крови с коричневым оттенком брызнули из вены маме на кожу. Мама быстро пальцами зажала ранку, согнула левую руку в локте и опустила голову на стол.

Лиза с грустными глазами стояла рядом и детской рукой гладила мамины волосы.

— Тебе уже легче, мамочка? Не болей, пожалуйста! Я так не хочу, чтоб ты болела. Я тебя очень люблю, мамуля.

***

Домой Вова пришёл примерно в обед. Портфель на одном ремне висел за спиной, а в руках были хлеб и маргарин. В прихожей он быстро скинул обувь, не нагибаясь — нога об ногу, — и отнёс продукты на кухню. Мать уже спала в своей комнате, а Лиза делала уроки.

— Привет, Лизок! — вошёл Вова в комнату и бросил портфель на диван. Из портфеля вместе с тетрадками вывалились какие‑то тряпки и средство для чистки окон «Секунда».

— Привет, братишка!

— Мамка наш телевизор вынесла? — спросил он, глядя на пустую тумбу. — Мне баба Вера сказала.

— Да, сегодня… И как мы теперь будем смотреть наши мультики и «В мире животных»?

Вова пошёл в комнату к матери. Дверь была заперта, и он постучал.

— Мам! — Тишина, никто не открывает. — Мам! — снова крикнул он и постучал. Но мама его не могла слышать: она была в отключке.

— Я знаю, где этот ломбард, — ободряюще сказал Вова и обнял сестру за плечо. — Я обязательно выкуплю телевизор, не переживай.

— У нас нет денег, за что ты выкупишь?

— Не волнуйся, найду. Я вот сегодня, например, тысячу заработал! — хвастливо сказал Вовка. — Купил хлеба с маргарином — завтра будет что в школу на обед взять.

— Где это ты заработал? Опять в карты выиграл?

— Да не‑е‑ет, карты я давно бросил. Там все пацаны старше меня, одни жулики, с ними опасно связываться: разденут, разуют и без рубля оставят. Тут другое дело есть. Я сегодня только тысячу заработал, а завтра дольше буду работать и больше заработаю. Куплю тебе что‑нибудь вкусненького. Чего хочешь вкусненького? Заказывай!

— Майонеза хочу. Купи майонеза, давно мы его не ели.

— Хорошо, постараюсь.

— Так что за работа у тебя, Вовка? Ну скажи?

— Есть одно дело, потом скажу. А может, и покажу даже, если захочешь, — с улыбкой сказал Вова. — Пойду лучше бутербродов намажу: сейчас поедим, и на завтра в школу будет. Ты хочешь есть? — И, не услышав ответа, Вова пошёл на кухню.

Он нарезал хлеб и намазал его маргарином. По три куска отложил себе и сестре — на завтра, в школу, — а два куска понёс с собой в комнату. Отдал один бутерброд сестре, со вторым сел на диван, достал учебник истории и начал его листать. Во второй руке у него был бутерброд, который он жевал.

— Я вот, Лизка, знаешь, что видел сегодня? — говорил он, листая страницы. — Я в новом кафе на Заречной, или как её там… В пекарне, да, в пекарне за большим стеклом видел целую витрину заграничных сладостей! Ты такого никогда не видела! — И он стал перечислять всё, что там увидел. — А ещё — копчёные сардельки в «Юбилейном», ммм… Папа часто такие покупал, когда с нами жил! И вот ты знаешь, Лизка… — Лиза жевала хлеб с маргарином и внимательно слушала старшего брата. — Говорят, что в Америке такие сладости продают везде, на каждом шагу. И там они такие дешёвые, что каждый ребёнок может себе их позволить! Вот когда мы разбогатеем, я тебе целую витрину таких куплю, хочешь? — Лиза с улыбкой кивала, прожёвывая хлеб. — А себе куплю целый ящик копчёных сарделек! — с восторгом мечтал Вова.

— Это будет, когда мама выздоровеет? — спросила Лиза.

— Да, когда выздоровеет, — ответил Вова, смотря на сестру исподлобья.

Он доел свой бутерброд и прилёг на диван с книгой. Через минут двадцать он уснул.

***

Через несколько часов Вова услышал, как в прихожей хлопнула входная дверь. Он резко встал и прошёл туда, чтобы посмотреть, кто там.

— Лиза! — крикнул он. Ему никто не ответил. — Лиииз! — повторил он и заглянул на кухню. На кухне тоже никого не было.

Он толкнул дверь в комнату матери, но она, как всегда, тоже была заперта. Тогда он отворил входную дверь и выглянул в подъезд. В подъезде он успел заметить силуэт сестры, выходившей на улицу.

Вова быстро надел свои белые кроссовки, захватил с полки в прихожей ручной фонарик на батарейках (на улице уже было темно), ключи — и побежал за ней. Открыв подъездную дверь и выскочив на крыльцо, он увидел, как сестра уже уходит со двора и направляется в сторону улицы Гоголя. Вова побежал за ней.

Оказавшись на улице Гоголя, он увидел Лизу впереди себя — метрах в трёхстах: она шла вдоль улицы по тротуару. Вова снова ей крикнул, но она не обернулась, как будто вовсе его не слышала.

Вова снова побежал за ней и заметил очень странное и необычное явление: как бы быстро он ни старался бежать, всё равно не мог её догнать, несмотря на то что Лиза была меньше него, постоянно шла пешком и вообще не переходила на бег. Он продолжал ей кричать, но это было бесполезно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.