Тайны старого дома

Предисловие:

О том, как важно уметь слушать тишину.

Мы разучились слушать тишину.

В городах, где мы живем, ее попросту нет. Нас окружает плотный, гудящий кокон из звуков: ровный гул автомобильных шин по асфальту, механическое бормотание телевизоров, резкие трели телефонных уведомлений, гудение холодильников и вечный, несмолкающий шепот сотен чужих разговоров. Город никогда не спит, он лишь иногда прикрывает глаза, оставляя дежурное освещение витрин. В этом мире бетонных коробок и ярких экранов все кажется понятным, измеримым и объяснимым. Любую тайну можно разгадать за пару секунд, просто вбив вопрос в поисковую строку. Любое чудо можно разложить на физические формулы и пиксели.

Но магия никуда не исчезла. Она не умерла, не растворилась в выхлопных газах и не спряталась от вышек сотовой связи. Она просто устала кричать, пытаясь пересилить городской шум. Магия отступила туда, где еще помнят, что такое настоящее время — не то, что суетливо бежит по цифровому табло смартфона, а то, что неспешно течет вместе с соком по стволам вековых сосен, замирает в янтарной капле смолы и оседает золотистой пылью на старых книжных страницах.

Она прячется там, где начинается тишина.

Если вы когда-нибудь уезжали далеко от города, туда, где асфальт сменяется грунтовкой, а фонарные столбы уступают место темным, лохматым елям, вы знаете это чувство. Когда машина глушит мотор около старого деревянного дома, на вас вдруг обрушивается такая звенящая, густая тишина, что с непривычки начинает закладывать уши. Кажется, будто мир оглох.

Но стоит постоять так минуту-другую, закрыть глаза и просто подышать запахом нагретой за день травы, влажной земли и дымка от чьей-то далекой бани, как тишина начинает распадаться на тысячи крошечных, живых звуков.

Вот где-то в саду, с мягким, глухим стуком упало в высокую крапиву перезревшее яблоко. Вот тонко, на самой границе слуха, зазвенел комар. Вот скрипнула под порывом вечернего ветра старая яблоня, словно вздохнула о чем-то своем, древесном. А вот едва слышно зашуршало под крыльцом — это еж вышел на ночную охоту, сердито сопя и перебирая когтистыми лапками.

Тишина в деревне — это не пустота. Это разговор мира с тем, кто готов его услышать.

И самые главные собеседники в этом разговоре — старые дома.

Они не похожи на безликие городские новостройки, пахнущие свежей краской и холодным пластиком. Старый деревенский дом — это живое существо. У него есть свое лицо — окна с резными наличниками, которые по утрам щурятся на солнце, а по ночам настороженно вглядываются в темноту. У него есть свой голос — протяжный скрип половиц, старческое кряхтение стропил на чердаке перед дождем, уютное гудение огня в печи.

И, конечно же, у него есть память. Старые дома впитывают в себя жизни тех, кто в них обитал. Они помнят, как пахнет парное молоко и сушеная ромашка, подвешенная пучками под потолком. Они хранят тепло рук, которые десятилетиями полировали до блеска деревянную ручку двери. Они знают, куда закатилась пуговица в тысяча девятьсот лохматом году, и почему левая половица в коридоре всегда поет тоненьким голоском, если наступить на ее край.

В таких домах границы между привычной нам реальностью — Явью, и миром невидимым, сказочным — Навью, становятся тонкими, как папиросная бумага.

Мы привыкли думать, что славянские мифы, все эти сказки про леших, водяных, домовых и русалок — это просто глупые страшилки, которые наши предки выдумывали от необразованности, чтобы объяснить то, чего не понимали. Что Баба Яга — это злая старуха, мечтающая сжарить доброго молодца, а Леший — коварный монстр, сбивающий путников с дороги ради забавы. Нас научили делить мир на черное и белое, на Абсолютное Добро и Абсолютное Зло.

Но природа не знает таких слов. Разве гроза — это зло? Она может ударить молнией в сухое дерево и спалить сарай, но она же поит иссохшую землю водой, без которой не взойдет хлеб. Перун, чей рокот катится по весеннему небу — это не супергерой в плаще и не злодей. Это сама стихия, яростная, справедливая и равнодушная к людским обидам.

Так же и нечисть, живущая по ту сторону сказки. Слово «нечисть» ведь изначально не означало ничего плохого. Это просто те, кто «не читается» по человеческим законам, кто живет по законам природы.

Леший не злой. Он — хозяин леса. Если ты пришел в его владения с добром, не ломал ветки ради потехи, не оставлял после себя мусор, поклонился при входе и попросил разрешения собрать ягоды — он выведет тебя на самую щедрую поляну, да еще и тропинку домой под ноги ровной лентой постелет. Но если ты пришел с жадностью, с криком, с огнем и неуважением — не обижайся, когда знакомая опушка вдруг обернется глухим буреломом, а ноги сами зашагают в вязкое болото. Леший лишь возвращает тебе то, что ты принес с собой.

Домовой не чудовище из-под кровати. Он — хранитель очага, невидимый помощник, сотканный из пылинок в солнечном луче и запаха печеного хлеба. Оставь ему на ночь блюдечко с молоком, поблагодари за то, что вещи не теряются, а в семье нет ссор — и дом будет стоять крепостью. Начни ругаться, свистеть в комнатах, разводить грязь — и вещи начнут пропадать, посуда биться, а по ночам из темных углов послышится недовольное, тяжелое вздыхание.

Сказки, которые рассказывали шепотом при свете лучины, никогда не были просто развлечением. Это были инструкции по выживанию. Правила жизни, в которых главное — это Уважение и Баланс. Не бери больше, чем тебе нужно. Не обижай слабого. Помни, что ты в этом мире не царь природы, а лишь гость, и вести себя должен соответственно.

В этой книге мы отправимся именно в такой мир. В мир, где магия не стреляет снопами искр из волшебных палочек, а тихо мерцает в отражении старого самовара.

Мы отправимся в деревню, на самый край дремучего леса, куда этим летом приехали двое городских ребят. Двенадцатилетний Даня — современный подросток, чья жизнь надежно упакована в смартфон. Он верит в физику, логику, интернет и Википедию. Если что-то нельзя сфотографировать или измерить — значит, этого не существует. И его младшая сестра Варя, девятилетняя мечтательница, чье сердце распахнуто миру так широко, что она способна пожалеть даже дождевого червяка, выброшенного на асфальт. Она не нуждается в доказательствах, чтобы чувствовать чудо.

Их ждет старый дом со скрипучими половицами. И их ждет дедушка Матвей.

Дед Матвей не носит мантий и не читает заклинаний по древним фолиантам. Он пахнет сосновой стружкой и табаком из старой трубки. У него мозолистые, умелые руки, спокойный, чуть прищуренный взгляд выцветших глаз и привычка заваривать самый вкусный на свете чай с чабрецом и иван-чаем. А еще он знает, как разговаривать с лесом. Знает, почему нельзя смотреть в зеркало в полночь. И помнит времена, когда люди и те, кто живет по ту сторону сказки, соблюдали Великий Договор.

Дед не любит читать нотации. На любой Данин скепсис или испуганный вопрос Вари он лишь усмехнется в усы, поправит полено в печи, чиркнет спичкой, и под уютный треск огня начнет свой рассказ.

Эта книга — приглашение. Снимите городскую обувь у порога. Выключите звук на своих телефонах. Почувствуйте босыми ногами прохладу выскобленных деревянных досок. Слышите, как за окном сгущаются синие летние сумерки? Как ветер путается в ветвях старой березы? Как закипает вода, тихонько побулькивая в пузатом заварочном чайнике?

Садитесь поближе к огню. Положите руки на теплый бок чашки.

Сказка уже стоит на пороге. Она ждет, пока вы перестанете суетиться и начнете слушать.

А если вам вдруг покажется, что в самом темном углу комнаты сейчас мелькнула маленькая лохматая тень и раздался тихий, довольный смешок — не пугайтесь. Просто скажите: «Доброй ночи, Хозяин». Ему будет приятно.

"Пропавший телефон и блюдечко с молоком" Глава 1. Приезд.

Всё началось с того, что мир за окном папиного автомобиля перестал быть асфальтовым, ровным и предсказуемым.

Сначала исчезла разметка. Потом куда-то подевались дорожные знаки, рекламные щиты с улыбающимися людьми, предлагающими купить квартиры в ипотеку, и бензоколонки. А затем асфальт, покрывшись густой сетью трещин, словно старая фарфоровая чашка, и вовсе сдался, уступив место желтой, утрамбованной поколениями телег и тракторов грунтовке.

Машину ощутимо тряхнуло.

На заднем сиденье двенадцатилетний Даня страдальчески вздохнул и в сто пятый раз за последний час нажал кнопку разблокировки смартфона. Экран вспыхнул, безжалостно высветив в правом верхнем углу то, что пугало Даню больше, чем контрольная по алгебре: пустой треугольник антенны. Ни 4G. Ни LTE. Даже жалкого значка «Е» не наблюдалось. Связь умерла где-то километрах в тридцати позади, около покосившейся автобусной остановки с выцветшим названием «Малые Вешки».

— Мам, — не выдержал Даня, подаваясь вперед и повисая на спинке водительского кресла. — Мам, ну скажи, что это шутка. Мы же не останемся здесь на целый месяц? Тут даже связи нет! Как я скачаю обновление для игры? Как я буду с пацанами общаться? Мы же договаривались турнир устроить!

Мама, не отрывая взгляда от ухабистой дороги, поправила солнцезащитные очки: — Даня, мы всё обсудили еще в городе. Свежий воздух, природа, парное молоко. И, главное, живое общение с дедушкой. Вы его три года не видели.

— Парное молоко — это которое прямо из-под коровы? Теплое? И с пенкой? — с другого конца заднего сиденья раздался мечтательный голос.

Девятилетняя Варя сидела, прижавшись носом к стеклу. Ее дыхание оставляло на прохладном окне мутные пятна, на которых она тут же принималась рисовать пальцем каких-то загадочных существ. Одно из них подозрительно напоминало кота с крыльями бабочки.

— Да, Варюша, — улыбнулась мама. — Настоящее. Не из тетрапака.

— Фу, — Даня скривился. — Оно же коровой пахнет. Я лучше воды попью. Пап, ну долго еще? Мой телефон сейчас разрядится в поисках сети, а я даже не знаю, доедем ли мы до электричества!

Папа крутанул руль, объезжая особенно глубокую лужу, в которой, как в зеркале, отражалось тяжелое, набрякшее влагой небо. — Электричество у деда Матвея есть, не переживай, сын. А вот интернет тебе на месяц заменит библиотека. У деда там такие фолианты — закачаешься. Всё, приехали. Вон наша деревня.

Даня выглянул в окно и упал духом окончательно.

Деревня, носившая странное и певучее название Лихолесье, пряталась в низине, окруженной стеной густого, почти черного елового леса. Казалось, деревья расступились совсем недавно, неохотно освободив место для двух десятков деревянных домов. Дома были старые, потемневшие от дождей и времени, с высокими двухскатными крышами и резными наличниками на окнах.

Когда машина остановилась у крайнего дома, двигатель чихнул и затих, словно извиняясь за то, что нарушил здешнюю тишину. А тишина была невероятной. Не пустой городской, где всё равно гудят вдалеке машины или гудят трубы, а густой, живой, наполненной стрекотанием кузнечиков, шелестом листьев и далеким, ритмичным стуком дятла.

Дом деда Матвея стоял немного особняком, ближе всех к лесу. Он был похож на огромного, задремавшего на солнцепеке лохматого пса. Посеревшая от времени деревянная чешуя крыши напоминала взъерошенную шерсть, а два окна на фасаде, обрамленные искусной резьбой — переплетенными листьями и диковинными птицами — смотрели на незваных гостей как прищуренные, мудрые глаза. Вдоль забора густо росли заросли крапивы и малины, переплетенные так тесно, что казались неприступной крепостью.

Калитка скрипнула, и на крыльцо вышел хозяин.

Дед Матвей совершенно не вписывался в Данино представление о деревенских стариках. Он не носил засаленных фуфаек или растянутых треников с вытянутыми коленками. На нем была чистая льняная рубаха свободного кроя, подпоясанная плетеным шнурком, и простые темные штаны. Дед был высоким, с прямой, как сосновая мачта, спиной, густой седой бородой, в которой пряталась едва заметная усмешка, и глазами удивительного цвета — серыми, но с зеленоватым отливом, как мох на северной стороне дерева.

— Добрались, касатики, — голос у деда оказался глубоким, бархатистым, с легкой хрипотцой, похожей на звук, с которым рубанок снимает тонкую стружку с сухого дерева.

Он спустился по ступенькам легко, без старческого кряхтения. От него пахло можжевельником, крепким чаем и нагретым на солнце деревом — запахом спокойствия и надежности.

— Деда! — Варя первой выскочила из машины, чуть не запутавшись в собственных сандалиях, и бросилась к нему. Дед Матвей подхватил внучку на руки, словно она ничего не весила, и рассмеялся.

— Ишь ты, какая стрекоза вымахала. Тяжелая стала, будто пуд муки!

— Я не пуд, я тридцать килограммов! — серьезно возразила Варя, обнимая его за шею. — А у тебя дом живой? Я видела, как он нам окном моргнул!

Мама, вытаскивая сумки из багажника, засмеялась, а вот дед Матвей посмотрел на Варю очень внимательно. В его глазах мелькнула искра уважения. — Глазастая, — только и сказал он, опуская девочку на землю. — Глазастая. А ты что в машине застрял, Даниил? Выходи, не съедят тебя тут. Комары у нас нынче сытые, добрые.

Даня нехотя вылез из машины, держа телефон вытянутым перед собой, как миноискатель. — Здрасьте, дедушка. А у вас тут вышки связи нигде поблизости не строят? У меня даже экстренный вызов не проходит.

Дед Матвей подошел, протянул большую, жесткую ладонь с мозолями от инструментов. Даня пожал ее, удивившись силе рукопожатия. — Вышки, говоришь? — дед хитро прищурился, глядя на темнеющий лес. — У нас тут, Даня, свои сети. Корневые. Держит лес крепко, ни один сигнал сквозь его кроны не прорвется, если сам лес того не захочет. Да и ни к чему тут твоя коробочка. Тут слушать надо, а не в экран пялиться.

Даня только тяжело вздохнул. Перспектива слушать, как растет трава, его не прельщала.

Они вошли в дом. Даня остановился на пороге, споткнувшись о высокое, отполированное до блеска бревно. — Осторожнее, внучок, на порог не наступай, перешагивай, — мягко, но настойчиво сказал дед, придерживая Даню за плечо. — Почему? — удивился мальчик. — Споткнуться можно? — Можно и споткнуться, — уклончиво ответил дед Матвей. — А можно и границу потревожить. Порог — он дом от улицы отделяет. Негоже на границе топтаться, ни там, ни тут.

Внутри дом оказался совсем не таким, как ожидал Даня. Он думал, здесь будет пахнуть сыростью, нафталином и старыми галошами. Но дом пах сушеным чабрецом, мятой, свежеиспеченным хлебом и печеными яблоками.

Посередине огромной главной комнаты, которую дед называл горницей, возвышалась настоящая русская печь. Беленая, чистая, с уютными нишами-печурками и широкой лежанкой, застеленной лоскутным одеялом. Половицы под ногами были широкими, из толстых досок. Они не просто скрипели — они словно разговаривали, издавая разные звуки под шагами каждого из вошедших. Под тяжелыми шагами папы они гудели басом, под мамиными каблучками — цокали, Варины прыжки отзывались легким перестуком, а вот когда по комнате шел дед Матвей, половицы почему-то молчали.

Под потолком, на толстой деревянной балке, висели пучки высушенных трав. В углу, под вышитым рушником, тикали старинные ходики с тяжелыми медными гирями.

— Располагайтесь, — дед махнул рукой в сторону двух дверей, ведущих в спальни. — Городские вы мои. Я пока самовар поставлю.

Родители, перекинувшись парой слов, спешно начали собираться обратно. Отцу нужно было срочно возвращаться в город из-за работы, а мама, хоть и обещала приехать через неделю, сейчас должна была уехать вместе с ним. Сцена прощания была быстрой, скомканной, наполненной мамиными наставлениями: «Слушайтесь дедушку», «Не ходите в лес одни», «Даня, следи за сестрой», «Варя, не тащи в рот немытые ягоды».

Когда машина, взревев мотором, развернулась и скрылась за поворотом дороги, подняв облако желтой пыли, Даня почувствовал, как внутри образовалась звенящая пустота. Они остались одни. В деревне. Без интернета.

Он поплелся обратно в дом. Варя уже вовсю хозяйничала. Она стояла у печки и, вытянув шею, заглядывала за трубу. — Даня! — прошептала она, когда брат вошел. — Я там кого-то видела! Честное слово! Мохнатое такое, с глазками-пуговками. Шмыгнуло за кирпичи! Может, это котенок? — Это мышь, Варя, — авторитетно заявил Даня, бросая свой рюкзак на деревянную скамью у окна. — Обычная полевая мышь. В старых домах всегда антисанитария и мыши. Это биология, пятый класс.

Он достал из кармана телефон. Экран был темным — батарея села в ноль. — Деда! — крикнул Даня, оглядываясь. — А розетки тут есть? Мне срочно телефон зарядить надо!

Дед Матвей вышел из кухни, неся в руках тяжелый медный самовар, от которого исходил умопомрачительный запах древесного дымка. Он поставил его на большой круглый стол, застеленный льняной скатертью. — Розетки есть, отчего ж не быть. Вон, у комода поищи, — ответил дед. — Только к чему он тебе сейчас пустой? Ты же сам сказал, сети нет. — Ну как... — Даня растерялся. — Там же часы. И калькулятор. И фотографии... И вообще, без телефона как-то тревожно. Будто без руки.

Дед покачал головой, но спорить не стал. Он подошел к старому деревянному комоду, вытащил из верхнего ящика небольшой, потемневший от времени деревянный брусок и странный нож с изогнутым лезвием.

За окном начало быстро темнеть. В деревне сумерки наступают не так, как в городе. В городе темнота разбавляется неоном витрин и желтизной фонарей. Здесь же темнота накатывала густой синей волной прямо из леса, заползала в окна, ложилась по углам комнаты. По крыше вдруг дробно и резко застучали первые капли дождя. Ветер завыл в печной трубе протяжно, на одной ноте. Дом будто бы вздохнул и устроился поудобнее на своем фундаменте.

Дед Матвей зажег над столом лампу с большим абажуром, который отбросил уютный теплый круг света на скатерть, оставив остальную комнату в полумраке. Он сел за стол, положил перед собой брусок, оказавшийся куском липы, и принялся неспешно снимать с него тонкие, закручивающиеся спиралью стружки.

Ших-ших, — пел нож, срезая дерево. Кап-кап-кап, — вторила ему вода, стуча по жестяному подоконнику.

Варя, забыв про «котенка» за печкой, подошла к столу и, подперев щеки кулачками, завороженно уставилась на руки деда. — Что это будет, дедушка? — спросила она полушепотом. — А это уж как древесина попросит, Варюша, — так же тихо, певуче ответил дед Матвей. Голос его странным образом изменился. Стал мягче, глубже, словно слился с шумом дождя за окном. — Дерево — оно ведь тоже живое. Оно свою форму прячет внутри. Мое дело — только лишнее убрать. Главное — не торопиться. Поспешишь — мастера насмешишь, да и вещь обидишь.

Даня, наконец нашедший розетку за тумбочкой, воткнул зарядку и, присев на корточки, стал ждать, когда загорится экран. Телефон молчал. Мальчик пошевелил провод. Ничего. — Блин, розетка не работает! — в сердцах воскликнул Даня, нарушив уютную тишину.

Ших-ших, — нож деда замер.

В углах комнаты будто сгустились тени. Половица под ногами Дани вдруг громко, недовольно скрипнула, хотя мальчик даже не шевельнулся.

Дед Матвей медленно отложил нож. Посмотрел на Даню долгим, немигающим взглядом. — Ты, Даниил, словами-то такими в этом доме не бросайся, — произнес он совершенно спокойно, но у Дани по спине пробежал странный холодок. — Блины мы с вами завтра испечем, со сметаной. А ругаться в пустоту не надо. В старых домах пустоты не бывает. В каждом углу — свои уши.

— Какие уши? — Даня нервно сглотнул, пытаясь включить скептика. — Дед, ну ты чего, пугаешь нас? Я просто расстроился, что зарядка сломалась. Физика, ничего личного. Контакты окислились.

Дед Матвей усмехнулся в бороду, и напряжение в комнате тут же спало, как лопнувший мыльный пузырь. — Физика — наука хорошая. Уважительная, — кивнул старик, пододвигая к себе заварочный чайник. — Но только здесь, внучок, одной физики мало. Дом этот старый. Он три поколения нашей семьи вырастил. Он и плакал с нами, и смеялся. Он всё помнит.

Дед бросил в пузатый глиняный чайник горсть сухих трав из полотняного мешочка. По комнате тут же поплыл густой, терпкий аромат — пахло нагретым на солнце лугом, медом и чуть-чуть горькой полынью. Дед залил травы кипятком из самовара. Вода зашипела, выпустив облачко белого пара, которое на секунду приняло форму маленького человечка в смешной шапке, а затем растаяло. Варя ахнула и потерла глаза.

— Садитесь чай пить, городские, — ласково пригласил дед Матвей, разливая золотистый напиток по керамическим чашкам. — А электричество твое, Даня, никуда не делось. Просто вещи иногда устают от суеты. Им тоже отдых нужен. Как и людям.

Даня хмыкнул, поднялся с колен, оставив телефон подключенным к сети — авось «отдохнет» и заработает. Он сел за стол напротив Вари. Чай оказался обжигающим, но удивительно вкусным, сладковатым даже без сахара. В животе разлилось приятное тепло. Дождь за окном уже не казался унылым, он словно отгораживал этот дом, этот островок света от всего остального мира, создавая безопасный, уютный кокон.

— Дедушка, — Варя подула на чай, — а ты сказал, что дом живой. И что пустоты не бывает. Значит, тот мохнатый за печкой — это не мышь?

Даня закатил глаза, но промолчал. Ему вдруг очень захотелось услышать ответ.

Дед Матвей отпил из своей чашки, погладил большим пальцем резной узор на липовом бруске, который потихоньку начал приобретать очертания маленькой совы. — В мире, Варюша, много такого, что глазам не сразу открывается, — протяжно, на распев начал дед. Его слова потекли, как ручеек по камешкам. — Люди привыкли всё мерить метрами да килограммами. А как измерить уют? Как взвесить тревогу? Дом — это не просто бревна да гвозди. Это сосуд. Чем ты его наполняешь, тем он и дышит. Если руганью да злобой — сгниют половицы, крыша протечет, а в углах черная плесень заведется. А если миром да уважением — дом стоять будет веками. И сам тебе помощником станет. А за порядком тут смотреть надобно. И есть кому смотреть

Даня хотел было сказать что-то про законы термодинамики и долговечность древесины, обработанной антисептиком, но слова почему-то застряли в горле.

В этот момент в дальнем темном углу комнаты, там, где лежали сумки, раздался тихий, но совершенно отчетливый звук. Шурх-шурх-шурх. Словно кто-то маленький, в мягких валенках, быстро перебежал от одной сумки к другой.

Даня вздрогнул. Варя округлила глаза и схватила брата за рукав. — Биология, говоришь? — тихонько хмыкнул дед Матвей, не отрываясь от своей деревянной совы. — Ну-ну. Посмотрим, как твоя биология завтра свои носки искать будет.

Даня скосил глаза на розетку. Экран телефона, мертвого уже несколько часов, вдруг на долю секунды мигнул тусклым белым светом, показав иконку пустой батареи, и снова погас. А штекер зарядного устройства, который Даня точно вставлял до упора, теперь наполовину торчал из гнезда, будто кто-то аккуратно, но настойчиво выталкивал его из стены.

— Пейте чай, дети, — тепло улыбнулся дед, сдувая древесную пыльцу со стола. — Ночь сегодня будет спокойная. Вы дома.

Глава 2. Обустройство.

После того как в пузатом глиняном чайнике не осталось ни капли волшебного травяного настоя, а за окном окончательно сгустилась чернильная, непроглядная деревенская ночь, дед Матвей хлопнул ладонями по коленям. Звук получился гулким и веским, словно удар деревянного молоточка, закрывающего важное собрание.

— Ну что, путешественники, чаи погоняли, с дороги дух перевели, пора бы и честь знать. Дом вас принял, обогрел, теперь нужно каждому свое место найти, чтобы сон был крепким, а утро — ясным. Берите свои котомки да пойдемте горницу делить.

Даня, чьи веки после сытного чаепития с медом уже начинали предательски слипаться, тяжело вздохнул. В городе всё было просто и понятно: вот твоя комната, вот кровать из «Икеи», вот рабочий стол с компьютером, а вот — самое главное — удлинитель на шесть розеток с защитой от перепадов напряжения. Здесь же, в этом пропахшем сушеными яблоками и старым деревом доме, всё казалось пугающе непривычным.

Мальчик подхватил свой тяжелый рюкзак, в котором покоилось целое состояние из гаджетов, зарядок, запасных проводов и мощного повербанка, и поплелся следом за сестрой и дедом.

Они прошли через небольшие сени, где пахло березовыми вениками и сыростью, и оказались в просторной задней комнате, которую дед называл чудным словом «светелка». Хотя какая уж там светелка вечером — комната тонула в густых, бархатных тенях. Дед Матвей щелкнул выключателем на стене, и под потолком загорелась лампочка в стеклянном плафоне, похожем на перевернутый колокольчик. Свет был мягким, желтоватым и каким-то очень домашним.

Даня огляделся. Комната была огромной. Стены здесь не были оклеены обоями — это были настоящие, массивные, отесанные бревна, потемневшие от времени до цвета крепкого кофе. Вдоль бревен тянулись едва заметные трещинки, похожие на морщинки на лице доброго старика. На полу лежали длинные, полосатые тканые коврики-половики. Они были яркими, пестрыми, сотканными из тысяч переплетенных лоскутков, и оттого казались похожими на длинные цветные реки, текущие по деревянному руслу пола.