Где обитает душа

— Мужчина, мужчина! Что брать будете? Не в музее, — произнесённые низким женским голосом слова выдернули Андрея из путешествия.

— А, да. Прошу прощения... — повернувшись к обладательнице редкого женского контральто, произнёс он.

— О, боже ты мой, вы посмотрите! Кто это?! — всплеснув руками и хлопнув в ладоши, воскликнула чудо-женщина, стоявшая за прилавком, явно ждавшая этого момента. Чудо — потому что это полностью собирательный образ. Элементы брендовых производителей одежды отсвечивали фирменными наклейками, как костюм гонщика Формулы-1. На лице прослеживались следы ранних вмешательств пластических хирургов. Огромный бюст, безжалостно подвергнутый тюнингу, готов был выскочить из плена тесного декольте, благодаря чему мужское население не раз уходило, забыв сдачу. Деньги водились, вкуса не было, нереализованные девичьи мечты и завышенное самомнение привели к усталости от жизни в сорок лет.

— Ну, привет-привет. «Звезда экрана», похитительница мужских сердец, — разглядывая полки, произнёс Андрей, вздохнув то ли от скудости ассортимента, то ли от незнания, что брать. Или же от разочарования, что стоявшая за прилавком угасающая женщина когда-то была не только «мисс Вселенной» для всех пацанов на районе, но и лидером, который изменил их сознание, благодаря чему все они стали иначе смотреть на окружающий мир, навсегда избавившись от догм и запретов советской системы.

В самом начале девяностых годов воздух был буквально наэлектризован бунтарскими идеями всё поменять. С экранов телевизоров лилась правда, за которую ещё вчера можно было угодить в места не столь отдалённые. Открывались кооперативы, стихийные рынки, ларьки, доверху набитые ещё некогда запретным, и по стоимости недоступным для простого обывателя товаром, зачастую отвратительного качества. Звучала зарубежная музыка. Через многочисленные видеосалоны хлынули шедевры мировой кинематографии вперемешку с дешёвым ширпотребом, будоража неокрепшие умы подростков. В этом смысле наш городок не отставал от новых тенденций, и даже остановка превратилась в мини-рынок. Видеосалон открылся в клубе, в самом святом для каждого подростка месте, прошедшего школу пионерии и комсомола, — в Ленинской комнате. Здесь вместо бюста вождя мирового пролетариата водрузился новый идол, надолго ставший главным украшением всех жилищ, властелином умов многих поколений, без которого они уже не будут представлять себе жизни, находясь под гипнозом его единственного голубого глаза. Заняв трон, телевизор торжественно восседал на столе, говоря, что тело предшественника кануло в прошлое безвозвратно.

Школа была последним бастионом, державшим оборону и уберегавшим молодёжь от сваливания в полный неконтролируемый хаос вседозволенности. Бессменным главнокомандующим местного школьного учреждения была директор Вера Васильевна — заслуженный педагог, преподаватель истории. Коммунистическая идеология марксизма-ленинизма — фундамент, на котором она стояла, искренне веря, что только жёсткая дисциплина и регулярное промывание неокрепших мозгов может удержать необузданную энергию молодого человека и направить её в созидательное русло. Единая школьная форма сглаживала нарастающее материальное неравенство в обществе, удерживая в общепринятых рамках учеников — по крайней мере, в стенах учебного заведения. А для выявления нарушительниц, тайком укорачивающих юбки до недопустимой длины выше колен, служила деревянная линейка, с которой директор утром встречала учащихся на входе в школу, замеряя длину юбки и устраивая выволочку за каждый сантиметр, что влекло за собой исправительные работы или немедленный вызов родителей — в зависимости от степени отклонения от принятых стандартов. Система скрипела, но держалась из последних сил. Всё изменил один день.

Людмила была обычной девочкой-подростком, со своими мечтами и грёзами, как все её сверстницы. Один только аспект отличал её от многих других: мама работала директором местного магазина. И пока многие мучились с проблемами, где чего достать, у Людмилы это уже было, включая модные журналы, зарубежные побрякушки, шмотки и косметику. По-современному говоря, она была в тренде новых тенденций. Тонкие черты лица и стройная фигура выгодно отличали её от сверстниц, женские формы девочки были развиты не по возврату, вызывая повышенный интерес у противоположного пола, выражавшийся весьма типично для подростка: громко выругаться матом и смачно плюнуть себе под ноги при её появлении, а потом скорчить презрительную физиономию ей в спину. На большее решимости не хватало. Людмила была не только красивой, но и дальновидной девочкой: она периодически снабжала старшеклассников дефицитом, импортными сигаретами и жвачкой, как испанские колонисты одаривали индейцев всяким барахлом, обеспечивая себе надёжное прикрытие в тылу.

— У мамы есть надёжные ребята, готовые неформально решать вопросы, — говорила она, остужая горячие головы «туземцев».

Насмотревшиеся боевиков в видеосалонах, пацаны понимающе кивали головой. Так что ловить молодой поросли было нечего, разве только жестами выражать свои неудовлетворённые желания.

Простой случай повлиял на великолепное преображение, мозг девушки был готов к переменам, в один момент превратив её в символ свободы, восхищения и подражания. На просмотре культового фильма «Основной инстинкт» с участием Шэрон Стоун и Майкла Дугласа она долго после окончания сеанса сидела на стуле, пальцами вытягивая из причёски «сено на голове» окрашенные в разный цвет пряди волос, с отвращением разглядывая свои джинсы-варёнки, оттягивая пятнистую ткань от тела, извиваясь как змея, которая пытается сбросить свою кожу. Молча встав, направилась по направлению к выходу. Её походка преображалась с каждым шагом, повторяя в точности грациозную поступь главной героини фильма. Гагик, владелец салона, вскочил и жестом Дракулы распахнул двери клуба, готовый унести красавицу в замок. Однако, опасаясь, что видеомагнитофон могут спереть, его обычно убирали в сейф после сеанса, «Дракула» замешкался.

Наутро жужжащий как улей школьный двор замер, словно оркестр по велению невидимого дирижёра. Сказать «в изумлении» — не сказать ничего. Это было что-то большее, непонятное, новое и неизвестное — манящее за горизонт вседозволенности чувство полной свободы, которое пробудило сознание подростков. Все взоры устремились к появившемуся на дворе женскому силуэту. Светлые волосы беспорядочно спадали на открытые плечи, облегающее белое платье подчёркивало каждый изгиб молодого тела и заканчивалось в самом запретном месте, в руке диво несло маленькую белую сумочку. Высокие каблуки её туфель подло проваливались в щели между плитами, которыми был выстлан школьный двор, доставляя дискомфорт «звезде». Однако на это никто не обращал внимания. Двор продолжал пребывать в полном ступоре.

На пороге школы встретились два времени — уходящее в историю и совсем молодая эпоха, неизвестная, никому не понятная, полная ожиданий и надежд. В какой-то момент Вера Васильевна оказалась в полном недоумении, приняв входящую за посетителя. Но, спешно сориентировавшись, схватила линейку, словно волшебный жезл, изгоняющий нечистую силу, и направила невидимый испепеляющий луч туда, где, по мнению педагога, должен был находиться край ткани, прикрывающей срам. Поняв, что измерить то, чего нет, нельзя, директриса замешкалась, ища взглядом поддержку коллег. Воспользовавшись возникшей паузой, «Звезда» преодолела преграду и продолжила своё шествие по воображаемой красной дорожке, ловя изумлённые взгляды поклонников.

Зайдя в класс, «Шэрон Стоун» грациозно присела на стул, показывая готовность дать интервью воображаемым журналистам. Однако интервью состоялось лишь на перемене, в женском туалете, где «пресса» узнала, что для более точного соответствия оригиналу и полного перевоплощения трусы были сняты в последний момент перед выходом из дома. Занятия были сорваны по причине экстренного сбора учителей в учительской для выработки стратегии и принятия неотложных мер под предводительством директора, по школьному радио включили патриотическую музыку.

Срочный вызов мамы к директору школы не застал врасплох почётного работника торговли. Прихватив коробку шоколадных конфет и батон дефицитного сервелата, с чувством «сейчас всё решу», она направилась в школу. Это было самое быстрое родительское собрание в истории, наверное, не только данной школы, но и во всей педагогической практике: на нем не произнесли ни единого слова. На столе директора всё было готово для расправы. Массивный журнал, дневник провинившейся, линейка, которую помнили руки подавляющего большинства учеников, угрожающе возлежали на зелёном сукне, белоснежный носовой платок сиротливо разместился на краю стола как символ милости к раскаявшейся жертве. В приёмной сидела группа поддержки — завуч и трудовик. Увидев входящих, Вера Васильевна поднялась, опершись кулаками о стол, и направила испепеляющий взгляд в адрес нарушительницы всех устоев, защите которых она посвятила всю свою жизнь. От увиденного мама Людмилы впала в конфуз. Глядя на зловещее лицо директрисы, принялась неуклюже раскланиваться, держа коробку конфет и сервелат под мышкой, только что не говоря «ваше благородие, не обессудьте».

Ситуацию разрядила сама Людмила, образ героини фильма полностью завладел её разумом и телом. Ловко схватив стул, она чётко водрузила его напротив директора и трудовика, который к тому времени незаметно проскользнул к столу, следуя сценарию Веры Васильевны. Он стоял, не дыша по стойке «смирно!», сжимая плотницкий циркуль в руке, дабы скрыть утреннюю похмельную дрожь. Усевшись на стул, Людмила достала сигарету, зажав её между двумя пальцами, произвела перекрёстное движение ногами, ставшее культовым благодаря блестящей игре, Шэрон Стоун. Все замерли. Очки трудовика запотели, солнце, всё это время светившее за окном, стыдливо спряталось в тучи. Лицо Веры Васильевны в мгновение исчезло, перед всеми стояла просто пожилая женщина, вызывающая жалость и сожаление. Она устало осела на стул, заботливая рука трудовика придержала сражённую от падения. Битва была проиграна, школа больше никогда не будет прежней!

— Смотрю, так-то нормально поднялся? — оценив костюм Андрея и поглядывая в окно на шедевр зарубежного автопрома, припаркованный напротив магазина в тени дерева, сказала она, вознося бюст на прилавок, как грозное оружие, и вытаскивая жвачку изо рта.

— А, это?.. Так, просили документы из администрации забрать.

— Курьер, значит?

— Ну, типа того.

— Нормальная у вас, у курьеров, смотрю, спецодежда — костюм от «Бриони», туфли «Армани», да и разъездная машина тоже так ничего. Последняя модель, смотрю, — с иронией произнесла Людмила, обиженная невниманием к её персоне и равнодушием к её профессиональным познаниям в сфере современных брендов, модных тенденций и физиогномики. — Подскажешь местечко? Может, и я устроюсь?

Разговор не зашёл с самого начала.

— Да нет, я руковожу отделением в компании. На жизнь хватает, бонусы хорошие. А машина… Машину, так вышло, срочно надо было ехать, шеф дал. Люда, Людок! — наконец отложив очередную банку, очнувшись, произнёс он. — Мы тут с ребятами решили собраться на нашем месте у коробочки. Ну, помнишь?.. Пообщаться, повспоминать. Сколько времени прошло, сколько воды утекло за двадцать лет… Да, целых двадцать лет… Можешь собрать нам перекус? Ну и что-нибудь для поднятия настроения.

Женское самолюбие было задето за живое. Обида бурлила в груди, два бильярдных шара готовы были выскочить из декольте и выбить страйк. Так с ней, с владелицей местного гастрономического рая, благодетельницей обиженных и обделённых, никто не разговаривал. Включив профессиональную улыбку, понимая, что пред ней абсолютный вдуплёныш в области гастрономии, Людмила решила разгрузить склад от неходового и залежалого товара разом.

Поднимая тяжёлые сумки, обернувшись к ней, Андрей предложил:

— А давай с нами? Приходи! Помнишь, как раньше, а? Разбавишь наше мужское общество. Будет что повспоминать — ты же наша «Шэрон Стоун». Не забыла?

То ли от тяжести сумок, то ли от нахлынувших воспоминаний голос Андрея прозвучал вибрирующее, как на первом свидании, и попал прямо в сердце «отравительнице». Лёд в её груди растаял, сердце участило ритм, кровь прилила к голове, щёки залились румянцем.

— Ну, спасибо. Есть маленькое дельце. Если успею, приду, — снимая дежурную улыбку, сказала она, включив скрытые нотки своего контральто, меняя гнев на милость. Понимая, что возвращать сумки с несъедобными продуктами не комильфо, задумалась, и машинально поглядела под прилавок.

ГЛАВА 4. Славик

На удивление, беседка стояла целёхонькой, чья-то заботливая рука аккуратно поменяла дощечки на лавочках, стол, стоявший посередине, не был обделён заботой, был отремонтирован и покрашен. Взгромоздив тяжёлые пакеты на лавочку, Андрей погладил столб на входе в беседку, исписанный, изрезанный обещаниями и клятвами в вечной любви и верности не одного поколения. У хоккейной коробочки, или, правильно сказать, у того, что, в отличие от беседки, от неё осталось, курил человек в выцветшем маскировочном костюме с видавшим виды вещевым мешком на плече. Заметив Андрея, он зашёл в беседку, по-хозяйски водрузив мешок на стол, уселся рядом с поставленными пакетами и бесцеремонно стал изучать их содержимое. Пару банок сразу были отставлены на край лавки.

— Ну, Людка! Вот шельма. Что вы там не поделили, други? Али прошлые обидки жить не дают? Может, я чего-то не знаю? Ну вот что?! Что надо было сказать бабе такого, чтобы она такой гостинец втюхала? Это ж мина замедленного действия, после неё сразу в больничку! А впрочем, ты как был Кузя, так и остался. Не признал? Привет, Андрюха. Вячеслав я. Вспомнил? — Встав, он сжал Андрея в объятиях и приподнял от пола. — А я смотрю: ты это, не ты?.. А то Лёха человек ненадёжный, мог и выдумать ради ста грамм.

Вячеслав, Славик, как его звали в школе, рос в крепкой, работящей семье, вместе со старшей сестрой. В восьмидесятые годы было модно строить в совхозах трёхэтажные панельные дома, переселяя сельчан из покосившихся от времени изб без воды, газа и отопления, с туалетом во дворе, в комфортабельные квартиры со всеми удобствами наступающей на пятки цивилизации. Переселение шло активно, отдавая дань времени: пожилое поколение уже не могло, а молодое не хотело мириться с неудобствами. Тем более что совхоз сохранял приусадебные участки за будущими переселенцами, понимая, что земля — это не роскошь, а средство выживания для многих сельчан, все жили огородами, откармливали поросят и бычков, сдавая мясо на мясокомбинат или закручивая на зиму тушёнку. Участки, примыкающие к новым домам, не избежали участи мини-огородов. Несмотря на уговоры, семья Славика осталась в родительском доме. Его отец работал главным механиком на автокомбинате при совхозе, был цельным, рачительным человеком, крепким хозяйственником — на складах у него был полный порядок, всё по ранжиру, «как в аптеке». Техника постоянно находилась в рабочем состоянии, блестела как пряжка у солдата. Требуя от водителей постоянного ухода за машинами, хлопая по капоту рукой, отец Славика нравоучал нерадивых водителей и механиков:

— Это же твоя кормилица, как ты не понимаешь? Ей забота нужна, уход, а техника потом сама тебе спасибо в дороге скажет.

Зная привычку некоторых горе-работников выпить, он всячески старался пробиться к их сознанию, не «вынося ссоры из семьи», а ценным работникам пробивал премии и путёвки, ратуя перед начальством.

— Они у тебя как на курорте живут, из десяти путёвок на море шесть забрал! — высказывался ворчливо председатель.

— А когда страда, так тебе план давай?! В кабинах плюс тридцать, по двадцать часов без перерыва — это ты как понимаешь, нормально? У меня каждый кадр на вес золота, я тебя хоть раз подводил?

И это была чистая правда, люди, видя его заботу, платили такой же монетой. Мама Славика была домохозяйкой. Огород, скотина, дом — всё было на ней. Погреб ломился от заготовок, в огороде порядок как в оранжерее, дети каждый день как с картинки, всегда с чистыми накрахмаленными воротничками и в отутюженных брюках и платьях, что выделяло их из общей массы.

— Любо-дорого посмотреть! — нахваливала директор школы.

Славик с детства был хозяйственным, весь в отца, таким маленьким мужичком. Понимая, что только трудом можно чего-то добиться, в то время как сверстники гоняли балду, из-под палки и нехотя занимаясь делами по дому, он чётко, как танк, двигался по своему расписанию: без лишних напоминаний кормил скотину, косил траву, плотничал с отцом на доме, распахивал огород. И всё-то у него спорилось, и всё-то у него шло в гору. По причине своего характера всегда ответственно подходил к поручениям в школе. Что и сыграло с ребятами злую шутку — именно шутку, потому что без смеха и слёз вспомнить невозможно, даже по прошествии времени.