Час, когда тени длинны

Решительно отвернувшись от окна, Алексей проверил телефон. Сигнал был слабым, но достаточным для отправки сообщения. «Все в порядке», – написал он Марине. «Добрался благополучно, город выглядит заброшенным, но люди отзывчивые. Сегодня встречаюсь с Максимом. Позвоню, как только смогу».

Он поколебался, прежде чем нажать «отправить». Что-то заставляло его скрывать правду о своем состоянии и о странной атмосфере Черноречья. Возможно, профессиональная гордость – психотерапевт не должен поддаваться иррациональным страхам. Или нежелание беспокоить Марину, которая и так волновалась из-за его внезапной поездки. Или… что-то еще, что он не мог или не хотел формулировать даже для себя.

Сообщение отправилось, хотя Алексей не был уверен, дойдет ли оно до адресата в ближайшее время. Связь в Черноречье оставляла желать лучшего – еще один признак умирающего города, отрезанного от современного мира.

Он вышел из гостиницы и направился к реке. Несмотря на зонт, мелкие капли оседали на лице, холодные и настойчивые. Речная улица шла вдоль набережной, и он смутно помнил ее – узкая полоса асфальта, старые дома, в основном двухэтажные, построенные еще в пятидесятые годы прошлого века. Дорога была странно знакомой, словно он ходил по ней вчера, а не четверть века назад.

Город в утреннем свете выглядел еще более заброшенным, чем вечером. Многие дома стояли с заколоченными окнами, краска на фасадах облупилась, заборы покосились. Кое-где из-под асфальта пробивались пучки травы, а в одном месте Алексей заметил молодую березку, растущую прямо из трещины в тротуаре – еще несколько лет, и природа полностью вернет себе эту территорию.

На набережной не было ни души – только серая река и серое небо, сливающиеся на горизонте в единую бесконечность. Металлические ограждения вдоль кромки воды проржавели, в некоторых местах отсутствовали секции, словно кто-то демонтировал их для собственных нужд. Алексей подошел к парапету и посмотрел вниз, на темную воду, медленно текущую у его ног. Что-то шевельнулось под поверхностью – большая рыба или просто игра света? Он не успел разглядеть.

Старый тополь, о котором говорила Нина Петровна, Алексей заметил издалека – огромное дерево, возвышающееся над окружающими постройками. Его ствол был настолько широким, что два взрослых человека вряд ли смогли бы обхватить его руками. Кора, потемневшая от времени и влаги, была покрыта причудливыми наростами, придававшими дереву антропоморфный вид – словно в древесину вплавились лица, наблюдающие за прохожими.

Рядом с тополем действительно стояла металлическая скамейка – массивная конструкция советских времен, с чугунными ножками в виде львиных лап и деревянным сиденьем, потемневшим от дождей и снегов. На спинке еще можно было различить вырезанные инициалы и сердечки – свидетельства давних признаний в любви, переживших самих влюбленных.

Алексей свернул налево, как и указывала Нина Петровна, и вскоре оказался на Речной улице – ряд домов, выстроившихся вдоль берега. Некоторые выглядели обитаемыми – с занавесками на окнах, с дымком из труб, с цветами на подоконниках. Другие явно пустовали – с выбитыми стеклами, с заросшими сорняками дворами, с обвалившимися крышами.

Дом номер 15 Алексей узнал сразу, хотя не мог вспомнить, бывал ли в нем раньше. Двухэтажный, из темно-красного кирпича, с деревянным крыльцом и небольшим палисадником, заросшим сорняками. В отличие от многих соседних построек, дом выглядел ухоженным, хоть и старым – недавно покрашенные оконные рамы, отремонтированные ступени крыльца, новый шифер на крыше. Кто-то заботился о нем, не позволяя времени и запустению взять верх.

Одно из окон на втором этаже светилось теплым желтым светом – кто-то не спал, несмотря на ранний час. Или, возможно, не ложился вовсе.

Алексей открыл скрипучую калитку и прошел по заросшей тропинке к крыльцу. Его сердце билось быстрее обычного, во рту пересохло. Что он скажет Максиму? Как объяснит свой приезд? И главное – что он надеется узнать? Эти вопросы вертелись в голове, не находя ответов.

Он поднялся на крыльцо, которое отозвалось глухим стоном под его весом, и нажал на кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздался дребезжащий звук – старомодный электрический звонок, не менявшийся, вероятно, с момента постройки дома. Алексей ждал, вслушиваясь в тишину, нарушаемую только шелестом дождя по листьям и отдаленным кваканьем лягушек с берега реки. Никакого движения, никаких звуков изнутри. Он позвонил еще раз, дольше удерживая палец на кнопке.

Наконец за дверью послышались шаги – медленные, неуверенные, словно идущий не был уверен, что хочет открыть. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась, удерживаемая цепочкой. В щель выглянул мужчина – худой, с всклокоченными светлыми волосами, в которых проглядывала ранняя седина. Лицо осунувшееся, с запавшими щеками и глубокими тенями под глазами, но Алексей без труда узнал эти глаза – голубые, с характерным разрезом, из-за которого Максим всегда казался немного удивленным.

– Максим? – произнес Алексей, чувствуя, как голос слегка дрожит. – Максим Зотов?

Мужчина уставился на него, не говоря ни слова. В его взгляде мелькнуло узнавание, сменившееся недоверием и чем-то еще – облегчением? страхом? надеждой?

– Это я, Алексей. Алексей Вепрев, – продолжил он, когда пауза затянулась. – Ты прислал мне письмо, помнишь? Я приехал, как ты просил.

Максим продолжал молчать, разглядывая его через цепочку. Его глаза, ярко-голубые на бледном лице, казались слишком большими, словно увеличенными через линзу. Затем он медленно закрыл дверь. Алексей услышал звук снимаемой цепочки, и дверь снова открылась, теперь полностью.

– Лёша, – голос Максима был хриплым, словно простуженным, или словно он давно не разговаривал. – Ты все-таки приехал.

В этих трех словах содержалось столько эмоций – недоверие, облегчение, радость, страх, – что Алексей почувствовал, как что-то сжимается в груди. Человек перед ним был одновременно знакомым и совершенно чужим. Максим Зотов, его друг детства, и незнакомец с потухшим взглядом и печатью жизненных невзгод на лице.

– Приехал, – кивнул Алексей. – Можно войти?

Максим отступил в сторону, пропуская его в дом. Внутри было сумрачно и прохладно, несмотря на конец апреля. Старая мебель, выцветшие обои в цветочек, потемневшие от времени деревянные полы. Запах стоял особенный – смесь сырости, пыли, лекарств и еще чего-то неопределимого, возможно, одиночества.

– Проходи на кухню, – сказал Максим, закрывая входную дверь на два замка. Движения его были нервными, дергаными, словно он боялся, что кто-то может ворваться в дом. – Я сделаю чай. Или кофе? У меня есть растворимый, не очень хороший, но…

– Чай подойдет, спасибо, – ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя внутри нарастало странное напряжение.

Он прошел через гостиную, стараясь не слишком явно разглядывать обстановку, но профессиональная привычка замечать детали взяла верх. Книжные полки от пола до потолка, заставленные книгами в потрепанных переплетах – в основном классика, научная фантастика, историческая литература. Заваленные книгами и бумагами диван и кресло, на журнальном столике – пустая чашка с темным ободком на дне и стопка исписанных листов. На стенах – старые фотографии в рамках, в основном черно-белые. На одной из них Алексей заметил себя и Максима – подростки лет двенадцати, стоят на фоне реки, щурятся от солнца, улыбаются в камеру. Он не помнил, когда был сделан этот снимок.

Кухня оказалась маленькой, но неожиданно чистой и аккуратной. Старая плита, холодильник советских времен, гудящий как трактор, деревянный стол, покрытый клеенкой в клетку, три стула, один из которых выглядел так, словно на него давно никто не садился. На подоконнике – горшки с травами: базилик, мята, розмарин, удивительно здоровые и зеленые на фоне общего запустения.

Максим жестом пригласил его сесть за стол, а сам занялся чайником, двигаясь по кухне с неожиданной грацией – словно танцуя между раковиной, плитой и шкафчиками. Алексей заметил, что левое запястье Максима было перебинтовано – аккуратно, но явно самостоятельно.

– Я не был уверен, что ты приедешь, – сказал Максим, не оборачиваясь, ссыпая заварку в фарфоровый чайник с отбитым носиком. – Прошло столько лет. Думал, ты мог забыть этот город. Забыть меня.

В его голосе не было упрека, только констатация факта, смешанная с тихой грустью.

– Я многое забыл, – честно ответил Алексей, наблюдая за скованными движениями Максима. – Но не тебя.

Это была правда лишь отчасти. Он помнил Максима, но смутно, как персонажа из полузабытого сна или героя книги, прочитанной в детстве. Воспоминания об их дружбе были фрагментарными, с зияющими пробелами, которые он не мог объяснить. Несколько ярких сцен – велосипедные гонки по лесным тропинкам, запуск бумажных корабликов по реке, ночевка в палатке на заднем дворе дома Максима – разрозненные кадры, не складывающиеся в целостную картину.

Максим поставил на стол две чашки с чаем и вазочку с печеньем, которое выглядело магазинным, но свежим. Затем сел напротив Алексея. В тусклом свете кухонной лампы его лицо выглядело изможденным, почти болезненным. Ему должно было быть около сорока, как и Алексею, но выглядел он старше – глубокие морщины на лбу и в уголках глаз, впалые щеки, сеточка капилляров на носу и скулах.

Они сидели молча, изучая друг друга. Дождь за окном усилился, капли барабанили по стеклу, создавая странную, тревожную мелодию.

– Твое письмо… – начал Алексей, нарушая затянувшееся молчание. – Оно было странным. Что случилось, Максим? Почему ты решил связаться со мной после стольких лет?

Максим обхватил чашку ладонями, словно пытаясь согреться. Его пальцы, длинные и тонкие, дрожали почти незаметно. Ногти были обкусаны до мяса, на указательном пальце правой руки виднелся след от чернил – должно быть, часто писал от руки.

– Они вернулись, Лёша, – тихо сказал он, глядя не на Алексея, а куда-то поверх его плеча, словно видел что-то на стене за ним. – Те, из лечебницы. Я видел их. Сначала думал, что это галлюцинации, что таблетки перестали действовать. Но потом понял – они настоящие.

Он сделал паузу, глотнул чай, поморщившись, словно жидкость была слишком горячей.

– И они ищут тебя.

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слова Максима звучали как бред, но что-то в его тоне, в его взгляде, в интонации заставляло воспринимать их серьезно. Профессиональная часть Алексея уже формулировала возможный диагноз – параноидальное расстройство? шизофрения? посттравматическое стрессовое расстройство? – но другая часть, более глубокая и интуитивная, отзывалась странным резонансом на эти слова, словно где-то в глубине души он знал, о чем говорит Максим.

– Кто «они», Максим? – спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и нейтрально. – О какой лечебнице ты говоришь?

Максим поднял на него удивленный взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на разочарование.

– Ты правда не помнишь? – спросил он тихо. – Лечебница на холме. Где работал твой отец. Где проводились эксперименты.

Эксперименты. Это слово отозвалось внутри Алексея смутной тревогой, словно задело некую струну, о существовании которой он не подозревал. Он почувствовал, как учащается пульс, а в горле пересыхает.

– Мой отец был психиатром, я знаю, – осторожно сказал он, отметив, как сжались пальцы Максима вокруг чашки. – Нина Петровна сказала, что он работал в больнице. Но я ничего не помню об экспериментах.