- -
- 100%
- +
«Интересно, кто её прятал?» – подумал я. Может, какая-нибудь дама в шляпке и перчатках доставала отсюда конфеты для гостей? Наверное, она жила в нашем доме ещё до революции? Или это память о редком угощении послевоенных лет? Я повертел находку в руках, провёл пальцем по вмятине на углу. Кто-то когда-то уронил её? Или просто неаккуратно поставил на полку? Каждая царапина, каждое пятнышко ржавчины были следами чьей-то жизни, чьих-то прикосновений.
Но в двенадцать лет романтика быстро уступает место практичности. Карманные деньги – извечная проблема мальчишек всех времен – у меня водились редко. И потому план созрел мгновенно: старик-коллекционер, что живёт напротив драматического театра, наверняка заинтересуется моей находкой.
О нём я узнал от Андрюхи Окунева.
– Он всякий хлам покупает, – авторитетно сообщил Андрюха, покачиваясь на скрипучих качелях во дворе. – Мать говорит, псих, но безобидный.
Мысль о том, что мой «артефакт» может превратиться в монеты, грела душу. Я уже представлял, что куплю самую уловистую блесну в магазине «Спорттовары» на Кирова или, может, даже накоплю на безынерционную спиннинговую катушку, о которой давно мечтал.
На следующий день после обеда я стоял на пороге квартиры старика. Дверь он открыл не сразу – минуты три я слушал шарканье тапками, щелчки замков и звон металлический цепочки.
– Ну? Чего надо? – в дверном проёме появился сухонький дед в очках с толстенными стёклами. Из-за них глаза казались огромными, как у стрекозы.
– Я… это… у меня вещь старинная, – выпалил я, протягивая находку. – Хотел показать.
– А-а-а, – он взял жестянку, повертел её перед самым носом. – Заходи, чего на лестнице толочься.
Квартира пахла книгами, пылью и чем-то кисловатым – может, лекарствами. Везде стояли шкафы, полки, на них – свёртки, банки, какие-то фигурки.
– Садись вон туда, на табуретку, – кивнул старик. – Только осторожно, она шатается.
Он долго рассматривал коробку через толстые стёкла очков, вертел её в руках, бормотал что-то под нос, а затем сказал:
– Пять рублей дам.
Я едва сдержался, чтобы не подпрыгнуть от радости. Пять рублей! Целая пятёрка! Да я за три бы отдал!
– Абрикосов и сыновья, – бормотал коллекционер, поглаживая подбородок. – Примерно 1910-й год, не позднее. Видишь? Тут сцена из «Онегина» – бал. Хорошая сохранность, только вот тут, с краю, вмятина…
Я делал вид, что внимательно слушаю, хотя мысли мои были уже далеко – я пересчитывал будущие богатства и составлял список покупок.
– Ну что, парень, пять рублей берёшь? – спросил он, и в его глазах за стёклами мелькнула хитринка.
– Мало, – ответил я как можно небрежнее. – Вещь-то старая.
Коллекционер усмехнулся:
– Деловой ты! Ну хорошо, шесть не дам, а пять – нормальная цена. Думай.
Я наморщил лоб для солидности, хотя готов был ударить по рукам, предложи они хоть три.
– Давайте, – выдал я наконец. – Идёт.
Старик вытащил из кармана потёртый кошелёк, достал свёрнутую вдвое пятирублёвку и протянул мне.
– Не спусти всё на ерунду, сынок, – сказал он, провожая меня к двери. – И помни: не всё, что блестит, – золото. А иногда и золото выглядит невзрачно.
Я кивнул, не вдумываясь, и сбежал по лестнице, крепко сжимая в кулаке купюру.
Выйдя от коллекционера, я отправился прямиком в булочную.
– Тебе чего, мальчик? – спросила полная продавщица в белом халате и крахмальной шапочке.
– Коржик с сахаром, – сказал я, выкладывая на прилавок пятёрку.
Женщина ловко подцепила коржик щипцами, положила в бумажный пакет.
– Всё? – спросила она.
– Да, – ответил я важно, как взрослый покупатель.
Сдачу я получил новенькой трёшкой – чистой, хрустящей, явно недавно из банка – мятым рублём и горсткой мелочи. Коржик я съел прямо на улице, смакуя каждый кусочек и наслаждаясь тем, что купил его на свой капитал. Сахарная крошка осыпалась на рубашку, но мне было всё равно – я был победителем.
Я шёл и насвистывал мелодию из «Неуловимых мстителей» – я смотрел этот фильм уже три раза и знал наизусть все песни. «Погоня, погоня, погоня, погоня в горячей крови!» – выводил я, представляя себя лихим всадником. Настроение было отличное, и я даже сочинил песню:
Глядите, люди! Вот эти пять рублей!
Коробку старую я дедушке продал.
Я заработал честно, не украл,
Теперь я стал богаче всех друзей!
Слегка пританцовывая на ходу, я воображал своё финансовое будущее. В кармане приятно похрустывала новенькая зелёная бумажка, а в голове роились мечты о свершениях. «Может, и мне стать коллекционером? – размышлял я. – Или пойти работать кладоискателем – буду копать ямы и искать золото, как в книжках?»
На углу нашей улицы я углядел знакомую фигуру – Петьку из соседнего дома, моего сверстника и товарища по дворовым играм.
– О, Петро! Куда намылился? – окликнул я его, приветственно взмахнув рукой.
– Да никуда особо, – бесхитростно ответил Петька, и лицо его озарилось улыбкой. – Мне вчера пять рублей на день рождения подарили.
– На день рождения? – переспросил я.
– Ага, – Петька шмыгнул веснушчатым носом. – Торт был, с кремом. Бабка испекла. И вот, деньги дали. Сказали – сам решай, что купить.
– Везёт! – сказал я, но тут же вспомнил про свою добычу. – А у меня тоже есть. Заработал!
– Да ну? Как это? – недоверчиво прищурился Петька.
– Коробку старинную нашёл на чердаке, продал коллекционеру, – гордо сообщил я, наслаждаясь произведённым эффектом.
– Ни фига себе, – поразился Петька.
– Покажь пятеру! – потребовал я с тем непререкаемым авторитетом, который присущ только мальчишкам, уже имеющим в кармане собственный «капитал».
Петька достал из кармана купюру. Мятая, грязноватая, с надрывом на углу.
– Фу, какая грязная! – фыркнул я. – Ты её чё в луже нашёл?!
– Никакая не грязная! – обиделся Петька, пряча купюру. – Это дядя Толя дал, он на заводе работает!
– Да ладно, – смилостивился я. – Просто старенькая. А дядя Толя – это кто? Раньше вроде не было.
– Он маме… ну… ухажёр, – смутился Петька. – Нормальный мужик, не алкаш. Шоколадки приносит.
Я кивнул. У Петьки отец погиб два года назад – разбился пьяный на мотоцикле. С тех пор его мать, тётя Валя, одна их тянула, работая на двух работах. То, что у неё появился порядочный человек, было хорошей новостью.
– А у меня, гляди, какая трёха, – примирительно заметил я, доставая свою новенькую трёхрублёвку и показывая её товарищу.
Купюра была чистая, хрустящая, с блестящим зелёным отливом.
– Ух ты! – выдохнул Петька. – Новенькая!
В его глазах вспыхнул тот особый азарт, который появляется у человека, когда он видит нечто редкое и желанное. Я уловил это изменение и, чувствуя, что разогрев собеседника идёт в нужном направлении, медленно провёл перед его глазами безупречной трёшкой, как фокусник – волшебной палочкой, завораживая публику.
– Только из банка, – соврал я для пущего эффекта. – Знаешь, когда банкноты только-только напечатали, они пахнут по-особенному.
Я поднёс зелёную бумажку к носу и с видом знатока глубоко вдохнул:
– М-м-м, чувствуешь? Это запах настоящих денег!
Петька тоже потянул носом, хотя никакого особого запаха, конечно, не было. Но он, казалось, был готов поверить во что угодно, лишь бы прикоснуться к этой хрустящей мечте.
– Давай меняться, – неожиданно выпалил он, и это предложение, хоть я и ждал его, застало меня врасплох своей прямотой.
– Не, – уверенно отмахнулся я, пытаясь не показать, как бешено колотится сердце от предвкушения удачной сделки. – Мне и самому такая хрустяшка нужна. Это же специальная банковская серия! Для коллекционеров!
Я едва дышал. Этот момент был критическим.
– Ну, давай же! – заныл Петька, и в его голосе послышалась та детская настойчивость, которая пробивает даже самые твёрдые родительские отказы. – Я тебе свою пятёрку отдам, а ты мне – трёшку. Тебе ж выгодно! Два рубля наваришь! А у меня в коллекции редкая купюра будет!
В его глазах светилось такое неприкрытое желание, что я почти почувствовал укол совести. Почти. Но жажда провернуть блестящую комбинацию оказалась сильнее.
– Не знаю даже, – протянул я задумчиво. – Моя новая совсем, а твоя мятая.
– Ну пожалуйста! – Петька сложил руки в умоляющем жесте. – У меня ещё никогда такой не было! Я её в коллекцию положу!
– У тебя что, коллекция денег? – искренне удивился я.
– Ага, – кивнул он. – Я разные монеты и купюры собираю. У меня уже есть рубль и три копейки. А трёшки такой нет!
Это открытие меня слегка озадачило. Выходит, для него она и правда ценностная! Я даже на секунду заколебался: может, для коллекционера моя трёшка действительно дороже потрёпанной пятёрки? Но тут я вспомнил, что два рубля – это огромный капитал, и сомнения развеялись.
– А, ладно, – с ленцой ответил я, с видом человека, делающего большое одолжение.
Мы произвели обмен, стараясь, как взрослые, выглядеть серьёзно и деловито, хотя оба едва сдерживали эмоции: он – от радости обретения «хрустящего» сокровища, я – от осознания собственной предпринимательской гениальности.
– Спасибо! – выдохнул Петька, бережно принимая трёхрублёвку, точно это была музейная редкость. – Я её в альбом положу, под плёнку!
– Да не за что, – великодушно ответил я, пряча потрёпанную пятёрку. – Мы ж друзья!
Где-то глубоко на душе гадко заскребли кошки – липкое, холодящее чувство чужого обмана уже проникало под кожу. Но жажда обладания большей суммой заглушала голос совести. «В конце концов, – утешал я себя, – он сам предложил. И вообще, это просто бизнес – ничего личного».
Мы попрощались, и я направился домой, чувствуя себя настоящим финансовым воротилой. Весь вечер я представлял покупки, которые теперь мог себе позволить. Может, купить тот мощняцкий фонарик в «Спорттоварах»? Или всё-таки копить на катушку?
Но моё торжество было недолгим. Тем же вечером, когда сумерки только начали окутывать наш квартал, в дверь постучали. На пороге стояла взволнованная Петькина мама, тётя Валя, и её молчаливый ухажёр с тяжёлым взглядом – дядя Толя.
После короткого, но весьма эмоционального разговора с моей мамой сделка была аннулирована. Денежные знаки вернулись первоначальным владельцам, а я получил первый в жизни суровый урок экономики: не всякая коммерческая инициатива приводит к успеху, особенно если она основана на бессовестно неравноценном обмене.
– Как тебе не стыдно, Александр? – тихо спросила мама, когда гости ушли. – Обманул мальчика.
– Я не обманывал! – возразил я горячо. – Он сам захотел меняться! Я просто согласился!
– Ты же знал, что это несправедливо. Пять рублей на три менять. Эксплуататор.
В её голосе прозвучала не только укоризна, но и едва уловимая нотка гордости. Или я окончательно запутался в своих догадках?
– Петя – хороший мальчик, но не слишком сообразительный, – продолжала мама. – А ты должен быть умнее. И честнее.
Я сидел, разглядывал узор на скатерти. Мне было стыдно, но в глубине души всё равно теплилась мысль: «А ведь сделка-то почти удалась!»
– Иди спать, завтра поговорим, – сказала мама.
Я кивнул и поплёлся в свою комнату.
Перед сном я достал из кармана ту самую трёшку – новенькую и хрустящую, которая теперь снова принадлежала мне. Выменянная назад, она уже не казалась такой волшебной. Просто зелёная бумажка с цифрой три. Я тяжело вздохнул и спрятал её в ящик стола, где хранил свои самые ценные вещи – компас с треснувшим стеклом и значок «Орлёнок».
Уже лёжа в постели, я думал о том, что мир финансов оказался куда сложнее, чем я предполагал. Вздохнув, я закрыл глаза: «Завтра снова полезу на чердак: там точно ещё что-то есть».
ГЛАВА 5. Жажда
На втором этаже, в квартире по соседству с нашей, обитало семейство Корневых. Они занимали одну большую комнату. Крохотная прихожая была отгорожена шкафами, в ней едва помещался довоенный комод с треснувшим зеркалом, отражавшим входящих в искажённой перспективе – зыбкой и текучей.
Глава семейства, Нина Петровна, была женщиной крепкого телосложения с удивительно подвижными, точно живущими собственной жизнью пальцами. Её крепкая фигура – не расплывшаяся, а основательная – говорила о той природной силе, которая в народе именуется «кровь с молоком». Ей было около пятидесяти, хотя выглядела она старше из-за преждевременно поседевших волос, которые она всегда собирала в аккуратный, туго затянутый пучок на затылке. Эта причёска придавала ей строгий, почти учительский вид, но стоило ей улыбнуться – и лицо мгновенно теплело, разглаживались морщинки вокруг глаз, а в самих глазах появлялся тот особый, участливый свет, который отличает людей, посвятивших жизнь заботе о других.
– Тётя Нина, а почему вы такая седая? – спросил я однажды с детской прямотой, когда она расчесывала свои длинные, до пояса волосы – редкое зрелище, так как обычно она их прятала в пучок.
Она усмехнулась, не обидевшись:
– А это, Саша, от чужой боли. За каждого, кого вылечила – по седому волоску. Вот и набралось.
– И за меня тоже? – спросил мой брат Максим, который как раз недавно переболел.
– И за тебя есть, разбойник, – она потрепала его по макушке. – Три волоска, как раз по числу уколов.
Более двадцати пяти лет тётя Нина проработала медсестрой в районной поликлинике на улице Кирова – обшарпанном двухэтажном здании, куда стекались больные со всего города. Она принимала в процедурном кабинете, и через её руки ежедневно проходили десятки пациентов – от младенцев до стариков. В её глазах навсегда запечатлелась та профессиональная внимательность, которая свойственна медикам, привыкшим искать признаки болезни в каждом движении, в каждом оттенке цвета кожи, в каждом вздохе. Этот взгляд – цепкий, оценивающий, но при этом не холодный, а заботливый – она невольно обращала на всех окружающих, включая соседских детей.
Всякий раз, встречая меня во дворе, тётя Нина сканировала меня с ног до головы, и я знал, что от неё ничего не укроется: и царапина на локте, и бледность, и синяк под глазом после драки с соседским мальчишкой.
– Что шмыгаешь? – могла спросить она, подозрительно прищурившись. – Зайди-ка вечерком, я тебе капли дам. И рубашку заправь, простудишь поясницу.
Она разговаривала с нами так, будто мы все – её дети. И мы привыкли к этой манере настолько, что даже не пытались спорить. Сопротивляться заботе тёти Нины было так же бессмысленно, как пытаться остановить дождь, – она всё равно по-своему сделает.
Я запомнил тот февральский день: мой младший брат Максим слёг с воспалением лёгких. К вечеру он весь раскраснелся, дыхание стало частым и хриплым. Каждый вдох давался ему с надрывом, точно невидимые железные обручи сковали его грудь. А кашель – глубокий, тяжёлый, напоминающий лай старой собаки, – гулким эхом разносился по всему дому.
– Мамочка, больно, – хныкал Максим, прижимая ладошки к груди. – Тут огонь какой-то…
Я стоял рядом с его кроватью, не зная, чем помочь, но чувствуя, что должен что-то делать. Протянул ему стакан с водой:
– На, попей.
Он сделал глоток и тут же закашлялся с такой силой, что вода выплеснулась на одеяло. Его лицо исказилось от боли, глаза наполнились слезами.
– Ничего, ничего, – бормотала мама, меняя ему мокрую рубашку. – Скоро пройдёт, сейчас травяной чай попьешь…
Но в её словах звучал страх, который она пыталась скрыть. Мама металась, не зная, что делать – до больницы было далеко, телефона в доме не было. И тут в дверь постучали. На пороге стояла тётя Нина в домашнем халате, накинутом поверх ночной рубашки, с пуховым платком на плечах. В руках она держала потертую кожаную сумку, какие носят врачи.
– Слышу, малыш совсем раскашлялся, – сказала она просто, входя в комнату. – Давай-ка, посмотрим, что там.
– Нина Петровна, вы как нельзя кстати! – выдохнула мама. – Я как раз думала, бежать к вам или…
– Где там бежать, сами пришли, – отмахнулась тётя Нина, направляясь прямиком к кровати Максима. – Так, герой, что ж ты это удумал болеть в такую пору? Весна на носу, а ты хвораешь…
Максим попытался улыбнуться сквозь слёзы:
– Я не хотел, тётя Нина, само как-то…
– Оно всегда «само», – кивнула она понимающе. – Ну-ка, давай рубашечку задерём, послушаем.
Её появление было подобно прибытию медицинского десанта. Спокойно, но решительно она открыла свою сумку и достала стетоскоп с потёртой резиновой трубкой. Приложив холодный металлический диск к груди Максима, она долго слушала его дыхание, прикрыв глаза и слегка наклонив голову, напоминая радиста, ловящего далёкую волну. Затем измерила температуру ртутным градусником, который держала под мышкой мальчика ровно пять минут, отмеряя время по своим наручным часам.
– Крупозная, – вынесла она вердикт, выпрямляясь. – Колоть пенициллин надо, и срочно. У меня с собой есть.
– Это опасно? – шепнула мама, отведя её в сторону.
– Без лечения – очень, – так же тихо ответила тётя Нина. – Но мы не дадим ей разгуляться. Только действовать нужно быстро. И топить лучше посильнее, чтоб сухо было и тепло.
Я видел, как мама побледнела ещё больше, но тут же кивнула и бросилась к печке, чтобы подбросить дров. Тётя Нина достала из сумки стеклянный шприц в металлической коробочке, явно принесённый из больницы, и пузырёк с мутноватой жидкостью.
– Неси кастрюльку, шприц прокипятим, – распорядилась она. В её голосе зазвучала пугающая обыденность – бесстрастная деловитость медика, привыкшего видеть чужую боль как рабочую задачу. – И полотенце давай, чистое.
Пока мама кипятила воду на плитке, тётя Нина села на край кровати и начала расспрашивать Максима – когда заболел, что болит. Она говорила с ним тихо, почти шёпотом; казалось, они делятся самыми сокровенными секретами. Брат, измученный болезнью, отвечал ей с детской искренностью, даже пытаясь улыбаться.
– А в животе не крутит? – спрашивала она, осторожно прощупывая его живот. – А головка не болит?
– Нет, только дышать трудно, – отвечал Максим. – И спина болит, вот тут, – он показал на лопатки.
– Это от кашля, – кивнула тётя Нина. – А скажи-ка мне, чемпион, ты, случаем, в снегу не валялся? Или, может, в мокрых носках ходил?
Максим виновато отвёл глаза:
– Мы в снежки играли… и я упал в сугроб. А потом сразу домой пошли, я и не переоделся…
– Ага! – торжествующе воскликнула тётя Нина. – Так я и знала! Все вы, мальчишки, одинаковые – сначала в снегу вываляетесь, а потом болеете. Ладно, исправим твою оплошность, но в следующий раз будь умнее.
Когда всё было готово, тётя Нина с неторопливой уверенностью человека, делавшего это тысячи раз, сломала ампулу, набрала лекарство в шприц и, держа его иглой вверх, легонько постучала по стеклу, чтобы выпустить пузырьки воздуха. Её движения были отточенными, экономными, полными той изящной функциональности, которая приходит только с многолетним опытом. Несмотря на свои полные руки, она управлялась со шприцем с удивительной ловкостью.
– Ну-ка, на бочок, – скомандовала она Максиму. – И штанишки приспусти.
– А будет больно? – спросил Максим, с опаской глядя на иглу.
– Как комарик укусит, – улыбнулась тётя Нина. – Ты же у нас смелый мальчик? Вот и покажи свою храбрость. Раз, два, три!
Брат зажмурился, закусив губу, но не издал ни звука, когда игла вошла в тело. Только потом, когда тётя Нина ушла, пообещав прийти с новой дозой завтра, он шёпотом признался мне:
– Точно комар в попу укусил, только глубже. Но я не плакал, правда?
– Правда-правда, – подтвердил я, с уважением глядя на младшего брата. – Ты настоящий герой. Даже тётя Нина так сказала.
Максим просиял и даже приподнялся на подушке:
– Она так сказала? Про меня?
– Ага. Сказала, что ты храбрее многих взрослых мужиков, которые от одного вида шприца в обморок падают.
Это была маленькая ложь во спасение, но она сделала своё дело – Максим расслабился и вскоре задремал с лёгкой улыбкой на губах.
– Спасибо вам, Нина Петровна, – повторяла мама, провожая соседку до двери и пытаясь украдкой сунуть ей смятую трёхрублёвку. – Возьмите хоть за лекарство…
– Убери, – тётя Нина сморщилась, как от неприятного запаха, резко отстраняя руку с деньгами. – Мы ж соседи. Завтра тоже приду, после смены. А утром сама в поликлинику сбегай, участкового вызови, пусть справку о болезни даст.
– Да мне неудобно, – смущенно пробормотала мама. – Вы и так столько делаете.
– Чего тут неудобного? – искренне удивилась тётя Нина. – Ты что, не сделала бы то же самое для моих детей?
И мама замолчала, потому что ответ был очевиден. Конечно, сделала бы. Без раздумий.
Тётя Нина приходила к нам каждый вечер целую неделю, пока Максим не пошел на поправку. Она приносила не только лекарства для уколов, но и отвары трав, и какой-то особый мёд, которым поила брата с ложечки, разведя его в тёплой воде. А ещё – домашнее печенье для меня, зная, что в доме, где один ребёнок болеет, второй часто чувствует себя обделённым вниманием.
– Держи, сладкоежка, – говорила она, протягивая мне завёрнутую в чистую салфетку стопку печенья. – Только Максиму не давай, ему пока нельзя.
– А что это за печенье? – спрашивал я, разглядывая золотистые кругляши с вкраплениями то ли орехов, то ли изюма.
– Овсяное, с клюквой. Моего рецепта, – она подмигивала мне. – Оно волшебное, знаешь? Кто его съест, тот никогда не вырастет жадиной.
– А я и не жадина! – возмущался я.
– Вот и славно, значит, печенье тебе помогает, – смеялась тётя Нина, потрепав меня по голове.
Быт семьи Корневых разительно отличался от размеренного течения жизни в нашей квартире. У них дома часто бывало шумно, особенно по вечерам и в выходные дни. Муж тёти Нины, Григорий Иванович (или просто дядя Гриша, как звали его все в доме) – высокий, костлявый мужчина с лицом цвета кирпича, обожжённого солнцем, – работал бригадиром на строительстве дома на окраине города. Его часто можно было видеть в выцветшей клетчатой рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими жилистые руки с набухшими венами. Походка у дяди Гриши была узнаваемой: он шел чуть вразвалку, подавшись корпусом вперёд, будто преодолевая невидимое сопротивление.
Дядя Гриша приносил домой не столько зарплату (которая, впрочем, была не такой уж маленькой), сколько неутолимую жажду, которую не могло погасить никакое количество спиртного. Он пил методично, почти ритуально, как бы совершая некий древний обряд. Но, в отличие от многих наших соседей, которых алкоголь превращал в агрессивных, шумных, дядя Гриша становился философски настроенным и даже лиричным.
– Понимаешь, Нинок, – говорил он жене достаточно громко, чтобы слышал весь дом, – жизнь человеческая – она как эта вот стопка. Вроде маленькая, а в ней всё помещается – и горе, и радость, и любовь, и ненависть.
Тётя Нина только вздыхала, убирая со стола пустые бутылки:
– Ох, Гриша-Гриша, философ ты мой доморощенный. Лучше б ты так о деньгах думал, глядишь – дом бы уже построили.
– Дом – это что? – не унимался дядя Гриша. – Стены, крыша. А душа где жить будет? Вот ты мне скажи – душе-то крыша нужна?
– Душа твоя скоро в вытрезвителе жить будет, философ, – ворчала тётя Нина, но без злобы, скорее устало и привычно, как ворчат на любимого, но непутёвого ребёнка.
Сын Корневых, Виктор (все звали его Витькой), был копией отца – такой же длинный, нескладный, с тем же упрямым разворотом плеч. Ему было уже за двадцать, он работал вместе с отцом на стройке, и, похоже, унаследовал не только его внешность, но и тягу к спиртному. Но если в дяде Грише эта страсть сочеталась с какой-то внутренней сдержанностью, то Витька пил с юношеской безоглядностью, подобно рискованному пловцу, бросающемуся в омут с головой.
– Папаня, ты чё такой хмурый? – кричал Витька, врываясь в квартиру с бутылкой в руке. – Жизнь прекрасна! Смотри, чё у меня есть!