Калитка из резного дуба

Предисловие

Перед вами – не просто сказка. Не просто фэнтезийное приключение отважного мальчишки в мире духов и чудес. «Калитка из резного дуба» – это глубокое, многослойное погружение в самую сердцевину славянского мироощущения, в древние, как мир, страхи и надежды, сплетенные в удивительно цельный и напряженный повествовательный ковер. Это история о границах – не только между мирами, но и внутри человеческой души, между памятью и забвением, страхом и отвагой, детской беззаботностью и взрослой ответственностью.

Познакомьтесь с Васькой. Не с эпическим героем, а с сыном кузнеца из затерянной в снегах деревеньки Крутово. Он – дитя своего времени и места: немного дерзкий, любопытный до беды, склонный считать бабкины сказки о леших и русалках вымыслом. Но именно эта обыденность делает его невероятное путешествие столь убедительным и волнующим. Когда в лунную, тревожную ночь он слышит звон, «чистый, как первый лед на лужице», и видит на снегу следы, «как плоские блюдца, и внутри каждого – причудливый узор инея, точь-в-точь морозная звезда», его жизнь переворачивается. Эти следы ведут к старой, почерневшей от времени дубовой калитке во дворе – вратам, которые «открываются только для Дороги. И Дорога сама решает, кого куда вести».

С этого момента Васька шагнет из знакомой, хоть и суровой, Яви – мира живых – в Пограничье. Это не просто волшебный лес. Это место, где сплетаются корнями и тропами три основы мироздания: Явь (мир материальный), Навь (мир духов, теней и мертвых) и Правь (мир высших законов и светлых божественных сил). Здесь реки шепчут всеми голосами мира, деревья помнят начало времен, а земля под ногами живая и чувствующая. Здесь обитают не сказочные зверушки, а древние, могущественные и часто опасные духи: ворчливый, но преданный страж Щур, чьи корневидные лапы знают каждую тропу; коварная и прекрасная Водяница, в чьих черных, как омуты, глазах тонут души; мудрый и грозный Леший, истинный Хозяин Леса, испытывающий волю чужаков; трагический Волколак, оборотень, застрявший в вечных муках между мирами и формами.

И в центре этого хрупкого равновесия – Огневица. Не просто дух огня, а сама Хранительница Границы, воплощенное пламя, сдерживающее холод Нави. Но что-то пошло не так. Огневица скована вечным льдом в мрачной Башне Забвения, граница истончилась, и тени из Нави просачиваются в Явь, высасывая из людей не жизнь, а куда более страшное – тепло, свет, память, волю, оставляя лишь ледяные пустые оболочки. Деревня Крутово и весь мир Яви стоят на краю гибели, погружаясь в холодное, беззвучное небытие.

Именно Ваське, простому деревенскому мальчишке, суждено Дорогой пройти через немыслимые испытания Пограничья, спуститься в бездонную, леденящую душу пустоту Нави и вступить в противостояние с самим Чернобогом – не демоном в привычном смысле, а воплощением Забвения, Вечного Покоя, Хранителем Порога Небытия. Силы слишком неравны. Враги слишком могущественны. Но у Васьки есть оружие, которое он не сразу осознает: его память. Память о тепле кузницы, о смехе отца, о бабкиных заговорах, о боли потерь и украденной радости. Огневица открывает ему страшную правду: причина катастрофы не в силе Нави, а в слабости Яви. Люди забыли. Забыли старые праздники (Купалу, Радуницу, Коляду), забыли обряды, забыли песни и истории, забыли уважение к силам природы и предкам. Забыв, они перестали питать силой Правь, ослабили Огневицу и сами открыли дверь для Забвения и его теней. Тени в деревне – лишь отражение того забвения, что поселилось в сердцах людей.

Финал этой истории – не просто победа над злодеем. Это глубоко философская, почти мистическая сделка на грани вечности. Это выбор Васьки, который навсегда меняет его сущность. Он становится Памятью. Живым хранилищем всего, что видел, всего, что чувствовал, всей боли и всей надежды. Его долг – нести этот огонь воспоминаний обратно в Явь, напоминать, рассказывать, петь старые песни, разжигать праздничные костры, чтобы люди помнили. Чтобы калитка спала. Чтобы граница держалась. Чтобы Огневица горела ярко.

«Калитка из резного дуба» – это удивительный сплав захватывающего приключения, глубокой славянской мифологии и серьезного разговора о вещах, важных для любого возраста. О цене памяти и ужасе забвения. О личной ответственности перед прошлым и будущим. О том, что героем может стать не могучий воин, а тот, кто осмелился помнить и нести свой груз. Это история о взрослении души, прошедшей через ледяной ад и вынесшей из него не только жизнь, но и вечный огонь напоминания. Она затягивает с первых страниц зимней тревоги в Крутово и не отпускает до самого конца, оставляя в душе ощущение прикосновения к чему-то древнему, истинному и невероятно важному – к той самой Памяти, хранителем которой стал Васька. Откройте эту книгу, прикоснитесь к резному дубу калитки. Дорога ждет, и она сама решит, куда вас приведет.

Глава

I

. Дурной сон

Той зимой мороз в деревне Крутово впился в землю так крепко, будто решил остаться навсегда. Снег, белый и тяжелый, укутал избы по самые окна, а дым из труб поднимался лениво, будто нехотя. В лесу, за Чертовым оврагом, волки выли каждую ночь – не коротким, злым лаем, а долгим, тоскливым воем, от которого стыло сердце даже у самых отчаянных мужиков. Старухи качали головами, шептались на сходках, а бабка Домаха, знахарка, что жила на отшибе у самой опушки, крестилась украдкой и приговаривала сквозь беззубый шепот:

«Неспроста… Мороз-то нынче не простой. Навьим дыханием тянет, слышь?»

Васька, десятилетний сын кузнеца Никифора, эти шепоты слышал. Он делал вид, что не замечает, топал валенками громче или затыкал уши, когда бабы начинали. Он был уже большой, считал себя таким, а сказки про леших да русалок казались ему бабьими байками. Хотя… Хотя всего три дня назад дядя Мирон, лесник, вернулся с заготовок бледный как смерть, бормоча что-то про «огненную бабу» у Каменной гряды. Говорил, виделась ему женщина ростом с сосну, вся в пламени, с косой до земли и глазами – ну точно раскаленные угли из кузнечного отцовского горна. Васька тогда фыркнул: «С перепою, дядя, привиделось!» Но внутри что-то екнуло холодным.

Ветер гудел в печной трубе жутковатой песней, а сквозь щели старых ставней пробивался тонкий, сиплый свист – будто кто-то невидимый царапался снаружи длинными ногтями. Мальчонка кутался в тяжелую овчинную полость, дышал на закоченевшие пальцы, но вдруг… замер. Сквозь вой ветра, сквозь скрип ставен, он уловил другой звук. Чистый, прозрачный, как первый лед на лужице. Точно серебряный колокольчик звякнул раз-другой где-то за стеной избы. Не грубо, как коровьи ботала, а звонко, невесомо… будто капля звездного света упала в колодезную глубь.

И вот тут его любопытство – это вечное, непослушное, то самое, что уже не раз загоняло его в переделки, – взяло верх. Осторожность? К черту осторожность! Сердце колотилось где-то в горле, но руки сами натянули валенки, схватили тулупчик. Дверь скрипнула еле слышно.

Ночь встретила его ослепительной белизной. Луна, огромная и круглая, висела так низко, будто зацепилась за верхушки сосен. Снег блестел под ее светом миллионами холодных искр, слепил глаза. Васька щурился, оглядывая знакомый двор: сарай, засыпанный снегом, колодезный сруб, ворота… И вдруг взгляд его наткнулся на нечто странное у самого угла сарая. Следы.

Но не человечьи, не собачьи, не заячьи… Что-то совсем иное. Отпечатки большие, круглые, как плоские блюдца, и внутри каждого – причудливый узор инея, точь-в-точь морозная звезда. А между ними – длинные-предлинные шаги, будто кто-то невероятно высокий, с ногами как у журавля, прошел по снегу, не проваливаясь.

Сердце Васьки застучало так громко, что, казалось, разбудит всю спящую деревню. Следы вели за избу, в самый глухой угол двора, туда, где в заборе зияла старая, забытая всеми калитка. Резная, дубовая, почерневшая от времени и непогоды. Ее не открывали с тех самых пор, как умер старый Федор-странник, живший тут когда-то. Говорили, за этой калиткой начинаются не тропы, а Дорога.

Васька подошел ближе. Дыхание сперло. Иней на темном дубе калитки переливался холодным, голубоватым сиянием. А резные узоры… они будто шевелились в лунном свете! Птицы, вырезанные в дереве, словно взмахивали крыльями, змеи извивались, сплетаясь в новые, незнакомые знаки. От калитки веяло не холодом, а какой-то древней, дремавшей силой.

«Ну, иди же…»

Шепот был тише шороха падающей снежинки, но Васька услышал его отчетливо. Он прозвучал не снаружи, не изнутри – а будто прямо в голове, или от самой калитки.

Раздумий не было. Рука, будто сама собой, без ведома хозяина, потянулась к холодной, узорчатой древесине. Пальцы коснулись резного дуба…

И Васька проснулся.

Глава

II

. Что-то не так

Следующие три ночи сон обходил дом кузнеца Никифора стороной. Не то чтобы Васька боялся – он был сын кузнеца, крепкий и отчаянный на вид! – но в избе стояла какая-то гнетущая тишина, прерываемая звуками, от которых по спине бежали мурашки. Ветер, который раньше просто завывал в трубе знакомой песней, теперь гудел басовито и зловеще, будто огромный невидимый зверь терся спиной о крышу. А сквозь неплотно пригнанные ставни старого окна пробивался тонкий, назойливый звук – не свист, а скорее долгий-предолгий скрип, словно кто-то водил острым ногтем по стеклу снаружи, медленно, с наслаждением. Васька зарывался глубже в овчину, натягивал ее на голову, но скрип пробивался сквозь толщу шерсти, прямо в уши, в самое нутро. Он знал, что, если выглянет – увидит лишь лунный свет на заиндевелом стекле и черноту ночного двора. И эта неизвестность, это незримое присутствие за ставнем пугало куда больше любого видимого чудища.

На четвертую ночь все изменилось.

Ветер стих, будто затаился. Даже привычный скрип ставней умолк. И в этой внезапной, звенящей тишине, настолько глубокой, что слышно было, как трещит от мороза бревно в стене, Васька услышал это.

Сначала – одинокий, чистый, как слеза, «тиньк». Будто крошечный хрустальный колокольчик ударили разок где-то совсем рядом, за стеной, во дворе. Васька замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. Потом – еще один «тиньк», чуть дальше. И еще. Не мелодия, а словно шаги невидимого существа, ступающего по насту и касающегося снега чем-то холодным и звонким. Звук был неземной, прозрачный, ледяной. Ничего общего с грубым колокольчиком коровы или медным звоном церковного колокола. Это был звон самого мороза, звон замерзшей звезды, упавшей с неба.

Любопытство, то самое, за которое Ваську не раз лупил ремнем отец за разбитые горшки или иссушенные на печи валенки, вспыхнуло в нем ярче страха. Оно жгло изнутри, гнало с теплой лежанки. Осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, он сполз, нащупал в темноте валенки, накинул тулупчик на тонкую рубаху. Дверь в сени отворилась с едва слышным всхлипом.

Холод во дворе ударил в лицо, как обухом. Луна, полная и тяжелая, висела низко, заливая все вокруг мертвенно-белым, ослепительным светом. Снег искрился под ней миллиардами алмазных игл. Васька щурился, привыкая к яркости. Двор был пуст и недвижим. Сарай стоял, как белая гора, крыша бани утопала в сугробе, колодезный журавль замер, укутанный инеем.

И тут он их увидел.

У самого угла сарая, там, где тень была гуще, на чистом, нетронутом снегу четко выделялись следы.

Они не походили НИ НА ЧТО из виденного Васькой. Ни на медвежьи лапищи, ни на лисьи цепочки, ни даже на большие валенки дяди Мирона. Это были… круги. Большие, почти с тарелку величиной, отпечатки. Идеально круглые, с ровным, чуть вдавленным краем. Но самое жуткое было внутри. Каждый круглый след был заполнен не просто снегом. В нем лежал иней, выросший в виде сложной, идеально симметричной шестиконечной звезды. Каждая веточка звезды была четкой, хрупкой, как тончайшее стекло, и переливалась в лунном свете голубоватым и серебристым сиянием. Казалось, не след, а кто-то приложил к снегу морозную печать.

«Все как во сне», – пробурчал Васька, вспоминая ту ночь, когда он еще мог уснуть, несколько дней назад.

А между этими звездными кругами – расстояние. Огромное, в два Васькиных шага. Следы шли ровной линией, словно существо, оставившее их, передвигалось не шагом, а гигантскими, невесомыми прыжками или скользило на невидимых ходулях. Оно шло от задней стены избы, мимо сарая, и вело… прямо к старой дубовой калитке в дальнем углу двора.

Васька осторожно, на цыпочках, подошел к первому следу. Нагнулся. От звездного инея веяло не просто холодом, а каким-то древним, глубинным ледяным дыханием, от которого ныло в костях. Он протянул руку, дрожащими пальцами, едва не коснувшись хрупкого узора. Но не посмел. Что, если прикосновение сожжет? Или заморозит намертво? Вместо этого он проследил взглядом путь следов. Они были настолько глубокими и четкими, словно их вырезали резцом, но при этом края снега вокруг не были разворочены, не было ни одной лишней снежинки. Существо, прошедшее здесь, не проваливалось, а словно касалось снега этими ледяными печатями.

Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Он вспомнил шепот бабки Домахи: «Навьим дыханием тянет…» Навь. Мир духов и теней. Эти следы не были звериными. Они были… чужими. Пришедшими из того самого места, о котором шептались старухи у колодца. И они вели к калитке – той самой, резной, дубовой, о которой дед Федор говорил, что она открывается только для Дороги. И Дорога сама решает, кого куда вести. А то и вовсе не выпустит обратно.

Луна, скользнув из-за облака, ярко осветила саму калитку. Иней на темном дубе не просто лежал – он светился тем же мертвенно-голубым светом, что и звезды в следах. А резные узоры – птицы, змеи, диковинные цветы – казалось, слегка шевелились, переливаясь в холодном сиянии, будто древесина под инеем на мгновение ожила.

Тишина вокруг была абсолютной. Даже привычный скрип снега под ногами замер. Только следы, эти ледяные звездные ворота в снегу, безмолвно звали за собой, к почерневшей резной древесине калитки, за которой начиналось неведомое. Страх сжал Ваську ледяным кольцом, но любопытство, жгучее и неодолимое, тянуло сильнее. Он стоял на распутье между миром знакомых скрипов и запахов избы и этой немой, сверкающей ледяной дорогой, ведущей в самое сердце тайны.

Глава

III

. Врата в самую тайну

Следы ледяных звезд вели к ней неумолимо. Каждый шаг Васьки по хрустящему насту отдавался в звенящей тишине гулким эхом, будто весь спящий мир притаился и слушал. Он стоял теперь прямо перед старой дубовой калиткой, вросшей в забор, почерневшим от времени и непогод. Она была высокая, намного выше его самого, и казалась монументальной, вратами в нечто бесконечно большее.

Иней на темной, почти черной древесине не просто сверкал – он жил. Мерцал холодным, глубинным голубовато-серебристым сиянием, как свет далекой полярной звезды, заточенный в лед. Это сияние пульсировало едва уловимо, словно калитка дышала. А резьба… Резьба сводила с ума. То, что во сне казалось застывшими, пусть и искусными, изображениями птиц, змей и диковинных растений, теперь двигалось. Не резко, а плавно, почти незаметно, как тени от пляшущего пламени, но – двигалось!

Птицы с острыми клювами и распахнутыми крыльями, вырезанные по верхнему краю, медленно поворачивали головы, следили за Васькой блестящими точками глаз из инея. Змеи, обвивавшие столбы калитки, извивались, их чешуйчатые тела переливались синевой и белизной, создавая новые, незнакомые узлы и лабиринты. Цветы, похожие на папоротники с ледяными бутонами, будто распускались на глазах, выпуская сияющую пыльцу, которая тут же таяла в воздухе. Древесина под резцом мастера обрела призрачную, леденящую душу жизнь.

От калитки веяло не просто холодом зимней ночи, а чем-то древним, властным и бесконечно чужим. Воздух вокруг нее был гуще, плотнее, он звенел неслышным для уха, но ощутимым костями высоким звуком. Этот холод проникал сквозь тулуп, овчину, рубаху, добирался до самого сердца, заставляя его сжиматься мелкой, частой дрожью. Страх, острый и тошнотворный, сковал Ваську. Ноги словно вросли в снег. «Убежать», – кричал внутри голос разума. «Беги, пока не поздно!» Его пальцы, закоченевшие в тонких варежках, судорожно сжались.

Но было и другое. Любопытство. То самое, что всегда толкало его заглянуть в волчью яму, потрогать только что выкованный отцом раскаленный гвоздь, залезть на самую верхотуру старой сосны. Оно горело в груди жарким угольком, вопреки леденящему дыханию калитки. «Что там? Куда ведут эти ворота? Кто оставил звездные следы? И главное – почему они привели его?» Шепот, услышанный им во сне, эхом отозвался в памяти: «Ну, иди же…» Звучало это не как приглашение, а как приказ древних сил, перед которыми воля мальчишки была пылинкой.

Васька сделал шаг. Снег хрустнул оглушительно громко. Он протянул руку. Движение было медленным, будто сквозь густую смолу. Пальцы в варежке дрожали. Они зависли в сантиметре от холодного, сияющего дуба, над резной головой змеи, которая, казалось, приподнялась, чтобы лучше разглядеть дерзкого гостя. Воздух здесь вибрировал, как натянутая струна.

«Прикоснись, и назад пути не будет», – пронеслось в голове. Он вспомнил страшные истории бабки Домахи о тех, кто ступал на Тропу и не возвращался, о духах леса, уводивших любопытных навеки, о Нави, жаждущей живых душ. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди.

И все же… Все же он коснулся.

Пальцы в грубой варежке уперлись в древесину.

Сначала – шок. Он ожидал ледяного ожога, удара, крика. Но было лишь ощущение невероятно старого, плотного, холодного дерева. Холод проник мгновенно сквозь шерсть варежки, обжег кожу. Но это был не конец.

Затем – тишина. Абсолютная. Звон в ушах, ветер, собственное дыхание – все смолкло. Мир сузился до точки касания и сияющей голубым калитки.

А потом калитка ожила по-настоящему.

Иней на ее поверхности вспыхнул ослепительно-ярким, ледяным пламенем! Голубизна стала почти белой, режущей глаза. Резные фигуры задвигались стремительно: птицы взметнулись ввысь по дубовым створкам, змеи зашипели беззвучно, извиваясь кольцами, цветы распустились огромными, сияющими кристаллами льда. Весь узор закружился, засверкал, превратив калитку в портал из спрессованного света и древней магии.

Дуб под пальцами Васьки затрещал, застонал, будто просыпаясь от векового сна. Морозный свет хлынул изо всех щелей, из-под резьбы, окутывая мальчика. Он почувствовал невероятную тягу. Не рука тянется к калитке – калитка, вернее, сияющая бездна за ней, втягивает его! Ноги оторвались от снега. Вес исчез. Он повис в потоке ледяного света, не в силах пошевелиться, не в силах крикнуть. Перед глазами мелькали бешеные картинки: стремительный полет птиц, мерцающие звезды в следах, бабка Домаха с испуганными глазами, отец у горна…

И вдруг – ощущение падения. Вниз головой. Сквозь слои льда, времени и реальности. Холод сменился странной, влажной прохладой, пахнущей прелой листвой, сырой землей и чем-то незнакомым. Ослепительный свет погас так же внезапно, как вспыхнул, сменившись густыми, непроглядными сумерками.

Васька грохнулся на что-то мягкое и упругое. Звезды замелькали в глазах, но это были не родные зимние звезды. Они горели слишком ярко, слишком близко, и располагались в небе странными, незнакомыми созвездиями. Воздух был плотным, тепловатым, полным незнакомых звуков: шелеста гигантских листьев, журчания невидимой воды, далеких, непохожих на птичьи, криков.

Он лежал на спине, задыхаясь, глотая непривычный воздух, чувствуя, как земля под ним слегка пульсирует. Двор, изба, сарай, знакомый снег под луной – все исчезло. Осталась лишь темнота чужого леса, странные запахи, незнакомые звуки и жуткое, полное одиночество.

Глава

IV

. Страж Пограничья

Удар о землю вышиб из Васьки воздух. Он лежал плашмя, уткнувшись лицом во что-то влажное, упругое и невероятно пахучее – смесь прелой листвы, мха, сырой земли и какого-то острого, смолистого аромата, вроде хвои, но не сосновой, а какой-то чужой, древней. Звон в ушах стоял оглушительный, смешиваясь с новыми звуками: непрерывным, гулким шелестом гигантских листьев над головой, странным журчанием воды, похожим на бормотание, и далекими, пронзительными криками, напоминающими то ли сову, то ли плач ребенка.

Холод родной зимы исчез. Воздух был теплым, влажным, обволакивающим, как парная в бане, но без духоты. Он обжигал легкие своей насыщенностью и чуждостью. Васька судорожно вдохнул, закашлялся, отплевываясь от земли. Поднял голову.

Света почти не было. Непривычно густые сумерки окутывали все вокруг. Небо было скрыто чудовищным пологом листвы – листья размером с тележное колесо, похожие на дубовые, но с прожилками, светящимися слабым зеленоватым сиянием. Они колыхались без всякого ветра, издавая тот самый гулкий шелест. Воздух мерцал, словно наполненный мельчайшей золотой пылью. Стволы деревьев, черные и корявые, вздымались ввысь, как колонны забытого храма, обвитые лианами, похожими на спящих змей. Где-то рядом журчала вода, но не ручей – звук был многоголосым, как будто сотня крошечных голосов шепталась на неведомом языке.

Васька вскочил на ноги, оглядываясь с нарастающей паникой. Двор? Сарай? Знакомый снег под луной? Ничего! Только этот бесконечный, живой, дышащий лес. Только эти чужие звуки и запахи. На нем был все тот же тулупчик, валенки, но они казались нелепо тяжелыми и жаркими в этой влажной теплыни. Страх, холодный и липкий, подступил к горлу. Где я?

«Ну вот, опять… Притащили сопляка. И как теперь с ним быть, а? Докуда, спрашивается, дороги-то глядят?»

Хриплый, ворчливый голос раздался прямо из темноты у его ног. Васька вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул, и резко обернулся.

Из-под огромного, похожего на гриб-дождевик, но синеватого, нароста у корня ближайшего дерева, выглядывала… голова. Не человеческая. Не звериная. Мордочка была покрыта густой, взъерошенной шерсткой цвета древесной золы и опавшей коры. Маленькие, круглые ушки настороженно торчали вверх. Но больше всего Ваську поразили глаза. Маленькие, желтые, как два кусочка старого янтаря, они смотрели на него с выражением глубочайшего недовольства, усталости и бесконечного ворчания, застывшего навеки. Глаза существа светились собственным тусклым светом.

«Ч-что? Кто… кто ты?» – выдавил из себя Васька, пятясь назад и спотыкаясь о корень.

Существо вылезло из-под нароста полностью. Оно было невысоким, чуть выше Васькиного колена, коренастым, одетым в нечто, напоминающее обрывки мешковины, заляпанные землей и смолой. На лапах – не когти, а скорее цепкие, напоминающие старые корни пальцы. Существо отряхнулось с видом оскорбленного достоинства.

«Кто? Кто?» – передразнило оно хрипло. – «Это ты кто? Ты всегда в гостях так спрашиваешь? Свинья небось, в хлеву не запертая! Топчешь тут, молодо-зелено, корни священные, мхи целебные!» Оно фыркнуло, и из его широкого носа вырвалось облачко пыли. «Я – Щур. Хозяин места этого, страж перепутья, пока настоящие хозяева по своим делам ходят. А ты – кто? И чего приперся?»

«Я… я Васька. Из Крутово…» – начал мальчик, чувствуя себя полным дураком. «Я… я дотронулся до калитки…»

«До калитки!» – Щур подбоченился своими корневидными лапами. – «Ну конечно! Калитка! Думал, дверь в баню, что ли? Ты знаешь, куда попал-то, забулдыга?»

Васька молчал, ошеломленный. Говорящее… существо. Не леший, не русалка… Домовой? Но домовые, по байкам бабки Домахи, жили в избах, а не в лесу.

«Пограничье, – с важностью произнес Щур, видя его растерянность. – Лес Межмирьевой. Где Явь, Навь и Правь сплетаются корнями да тропами. Где реки вспять текут, деревья ходят, а звери умнее иного попа. – Он ткнул толстым пальцем в грудь Ваське. – И сюда просто так, с улицы, не заходят! Дорога сама выбирает. Значит, ты ей нужен. Хотя, глядя на тебя, – Щур презрительно оглядел Ваську с ног до головы, задержавшись на валенках, – сомневаюсь, на что ты сгодишься. Сопливый. Дрожишь. И воняешь человечиной на версту, все духи распугаешь».

Васька почувствовал, как обида пробивается сквозь страх. «Я не сопливый! Я сын кузнеца!» – выпалил он.

«Кузнеца?» – Щур прищурил свои янтарные глаза, и в них мелькнул искорка интереса, тут же прикрытая ворчливостью. «Ну, кузнецы… это дело другое. Огонь, железо. Уважаемо. Хотя твой отец, поди, уже забыл, как прадеды гвозди ковали – не для крыши, а для защиты порога от лихого. Забыли все, ослепли в своей Яви…» Он махнул лапой с таким видом, будто отмахивался от назойливой мухи. «Ладно, стоишь тут как пень. Следуй, раз Дорога тебя сюда приволокла. Не пропадать же тебе в первую же ночь. Хотя, – он оглянулся на густеющие сумерки, – ночь тут – самое жуткое время. Тени из Нави гулять выходят. Им человечиной… пахнет аппетитно».