Вечерний силуэт

Глава 3

Указ отца вначале окатил Макса ведром ледяной воды, и Диана заметила вынужденную отстраненность, но никак не отвечала на клеймо испорченной в глазах его родителей. Лишь иногда садилась вечерами в фойе общежития, подавленно глядя в окно. Максу хватило нескольких созерцаний этой невыносимой картины, чтобы чаша отцовских наказов сдалась перед зародышем любви к ней, стремительно крепнувшим и уже сильным настолько, чтобы возразить родителям. Слова же Эдди о стремлении вытащить сестру из полунищей бандитской жизни и судьбоносной важности жить самому подкрепляли этот зачаток.

— Я вас очень люблю, но моя жизнь — Диана! Все! — прокричал он как-то на очередной беседе с родителями так громко, что все взгляды фойе общежития приковались к нему. То был единственный шторм, пущенный им в родителей. Тему Дианы они больше не обсуждали, понимая, что глыба, летящая с горы, остановится только у подножия. Пусть этим подножием окажется обычная юношеская увлеченность, если же нет — капля за каплей внушение для его будущего опасности связи с уличной девкой. Пока же глаза сына блестят лишь вызывающим азартом. Особенно возмущало Макса, что все презрение обращено к одной Диане и совершенно не замечен ее брат. На это у отца есть ответ: улица сделает Эдди настоящим мужчиной. То, что полезно мальчику, недопустимо для девочки. Столь однобокое суждение и рождало коробящее Макса негодование. Для подтверждения своих слов он стал по выходным, когда за друзьями приезжали старшие Назаряны, ездить с ними, вынуждая отца заезжать за ним вечером и волей-неволей видеться с Дианой.

В такие дни он гулял с Эдди и Дианой по Комптону, виделся с Сеском и Домиником, и слушал их рассказы. Лидеры трех крупнейших банд «квадрата мира» обозначили границу по Уиллоубрук-авеню, ступать за которую воспрещалось под страхом жестокого наказания. Эти три банды вели свои дела только в своих владениях, а другим бандам, находящимся на их улицах, разрешалось заниматься только мелким рэкетирством и наркоторговлей с обязательным условием, что нажитым они делятся со старшими. Сами же «Короли», Crips и Bloods отводили себе все прибыльные занятия — подделку банкнот и документов, азартные игры, торговлю оружием. Эдди показывал ему жизнь своей банды изнутри. Манукяну разрешалось слушать и наблюдать, какова эта жизнь и кто ее герои. К вечеру, когда Запад-Клод-стрит оживлялась и группы одетых в желто-черное латиносов прохаживались по своим владениям, к дому Сеска, где собиралась банда, приходил Луис Каттано с одним, а иногда двумя генералами, и начинались наставления.

— Вы можете воевать между собой, — учили они, — отбирать улицы, ставить своих торгашей куда угодно, но не вздумайте использовать оружие и переходить Уиллоубрук-авеню. Сделавший это подлежит казни.

Проходили тренировочные драки, позволяющие членам банды оттачивать навыки избиения.

— Цифровые сканеры нужны для того, чтобы прослушивать разговоры полиции и быть готовым сделать ноги.

Итоги драк учитывались при построении иерархии в зарождающейся банде.

— Оружие вам разрешено носить с девятнадцати лет. Использовать его можно только в исключительных случаях, и только внутри границы. Любой нарушивший этот закон подлежит казни.

Под чутким надзором генералов Эдди Назарян стал предпринимать первые шаги — поставил торговца на перекресток Запад-Клод-стрит и Юг-Акация, назначил Сеска главарем боевого отряда, Доминика — по всем остальным вопросам банды, двух патрульных, в обязанности которых входит следить, чтобы чужак не ступил на их улицу. Вся молодежь Запад-Клод-стрит тринадцати — пятнадцати лет вступила в команду, движимая слухами, что помогают им сами «Короли».

— Каждый получает деньги исходя из своего положения в иерархии, — поучали генералы. — Больше всех получает боевой отряд. Дальше идут патрульные и торгаши. Когда вырастете, сможете рэкетировать всех, у кого есть деньги. Но не переусердствуйте. Убийства гражданских ни к чему. Любой, убивший гражданского или полицейского, еще как-то поставивший под угрозу безопасность и скрытность банды, подлежит казни. Запомните, малыши, от врагов вас разделяет Уиллоубрук-авеню, но вокруг вас другие черные улицы. Помните про безопасность и продажность копов. Сегодня они наши друзья, а завтра вышвырнут из постели и увезут выше по Юг-Уиллоубрук.

Так, к семнадцати годам Эдди возглавил банду «Уэст-Клод-Стрит эрманос», добившись детской мечты о своей волчьей стае. Растущая в нем уверенность подкреплялась гордостью за собственные успехи. Первый шаг есть, дальше — зарабатывать, приближать с каждым долларом прощание Дианы с этим развратным захолустьем. Распиравшая физическая сила требовала выхода, что выражалось в неистовом реве по всякому делу. Малейшее неповиновение обрушивало на провинившегося яростный кипяток. Макс был уверен, что стоит Эдди хоть немного усомниться в его мужественности и преданности, как он тут же запретит ему дружить с Дианой. Мощный скребущий голос его, грозно вздувающиеся ноздри и вспучивающиеся из-под майки мышцы красноречиво призывали немедленно подчиниться. Статный и не в меру крупный, без выдающегося абриса мышц, но хранящий всю исполинскую мощь внутри, вкупе с безудержным характером невольно вызывал у окружающих трепет. «Я всажу тебе пулю в глаз, если помешаешь мне работать ради сестры», предупреждал стальной холод глаз. Вечный коктейль эндорфина, кортизола и тестостерона.

Любовь Назаряна к сестре доходила до нездоровой. На каждой перемене он неизменно находил ее в коридорах, справлялся о прошедшем уроке, с упорством ищейки выискивая в ее рассказах любую неприятность. И хоть Макса возмущало такое недоверие к себе — разве он не сможет ее защитить? — одно лишь согласие дружить с его сестрой делало Максу честь.

Назарян довольно скоро превратился в первую фигуру Запад-Клод-стрит и соседней чернокожей Юг-Акация, снискав клички «Ти-Рекс» и «Локо». Все это привело к регулярным семейным скандалам, угрозам родителей выгнать его из дома и сказалось на учебе. К бакалавриату он подошел в ряду худших студентов. Бывать на улице только по выходным стало невозможно. Вначале за ним приезжал Сеск на дядиной машине, затем на седьмом курсе Эдди купил «Тойоту-Селику» сверкающе-серебристого цвета, покидая школу сразу после занятий и возвращаясь ночью.

— Я больше не могу видеть, как он изменился, это невыносимо, — делилась с ним Диана. — Он рассорился с родителями, ушел из дома, ночует у Сеска, в двухстах ярдах от нас. Однажды чуть не ударил отца. Никогда не забуду тот озверевший взгляд. С тех пор родители не звонят ему. Любую мою попытку заговорить с ним он пресекает фразой «потерпи сестренка, скоро я завяжу с этим». Это когда? Что должно случиться для этого? Чтобы его застрелили?

В особенности горестно было слушать, памятуя, сколь любознательным, с пытливым умом он когда-то был, чей надменно-проникновенный взгляд основывался на внушительных для своего возраста знаниях. Детская пылкая влюбленность Макса отлилась с годами в титановую твердость. Живость, прямота, добродушие и сердечность Дианы вместе с дерзковатой манерой навсегда пленили его. Кроме мыса с маяком они открыли для себя лежащий неподалеку каньон — пологий утес с песчаным подножием, куда они ложились на шумный, влажный от пылинок волн пляж, любовались небом, делились переживаниями. Гул нарастающей волны, увеличивающийся медленно, затем резкий грохот удара о мыс, слабеющее ненадолго шипение отходящей воды, и снова возрастающий гул.

— Рано или поздно его упакуют в мусорный мешок, — говорила Диана дрожащим от плача, сбивающимся на шепот голосом. — Каким он был, кем стал. Всего за четыре года. — Плач ее сливался с прибоем, растворяясь в морском, солено-травянистом океанском воздухе.

— Помнишь, как пару лет назад я тоже часто ездил с ним? Уже тогда он мечтал разбогатеть и купить тебе дом подальше от Комптона.

— Знаю, Макс. Хоть мне он это не говорит. Я не хочу ради этого потерять брата. Ему семнадцать лет. Еще четыре года — и возраст средней жизни бандита.

Кажется, Диана хотела еще что-то сказать, но слова застряли в ней, и она лишь молча смотрела на океан. Они обнялись. Некоторое время оба слушали дыхание друг друга и треск разбивающихся о скалы волн. Они сидели на заросшем мхом камне, глядя на омывающие белоснежный песок воды Вуд-каньона.

— Я хочу прожить с тобой всю жизнь, — шепнул Макс, крепче прижимая Диану. — Когда-то, почти пять лет назад, мне запретили это мои родители. Я отказался. Поверь, Эдди тоже прошибает все ради тебя. Для него банда не цель, а средство.

— Убеди его остановиться, — не поднимая головы, грустно ответила Диана. — Мне нужен брат, а не память о нем. Он увлечется, и желание избавить меня от Комптона станет лишь прикрытием.

***

Диана стала первой и единственной девушкой Макса, и любовь эта казалась уготованной ему. Расстаться в шесть лет и сойтись через пять в другой точке мира. Насколько она безразлична и холодна к потокам увлеченных ее красотой мальчишек, настолько предана ему. Он чувствовал свою принадлежность ей, — Диана тянула к себе, маня столь чудесными мгновениями, что наполняет всю их жизнь.

В первый день пятого учебного года Максу позвонил Сеск Каттано, пригласив его к себе домой на вечеринку.

— Это твоя последняя поездка. По рукам. — потребовала Диана.

— По рукам, — твердо ответил Макс. — А после нее нас с твоим братом ждет небольшой разговор.

День клонился к закату, на горизонте загоралась рыжая полоска, медленно поглощавшая огненный диск солнца. Макс и Диана вошли в ворота и неспешно направились к общежитию.

— Знаешь, думаю, пришло время познакомить тебя к нам домой.

Диана не подала виду, но глаза выдали тревогу.

— Ты должен хотя бы подготовить меня.

Вместо ответа Макс рассмеялся, сжал ее руку в своих, ощутил всю мягкость и нежность маленьких ладоней с тонкими длинными пальцами. Большие глаза в окаймлении пышно изогнутых ресниц стали еще выразительнее и, кажется, светлее, обретя стойкий карий цвет. Плотные брови плавно изгибались, старательно очерченные кистью мастера. Черты стали острее, детский пыл оттеснило спокойное свечение ясного ума.

Макс продолжил с жаром, передавшимся от его ладоней к ней:

— Сейчас я сделаю то, что лучше всяких слов ответит на все. — Он придвинулся к ней и припал губами к ее губам. Мгновенное опьянение овеяло его, когда он ощутил, что Диана отвечает взаимностью. Эти три секунды их первого поцелуя родили в нем нечто неизведанное и до того волнительное, что он вначале не понял, испытывает ли страх или блаженство. Возможно ли в это поверить — его любит сама Диана! Ее полные лилейно-мягкие губы одухотворяли само определение нежности, ее отзывчивый поцелуй источал поистине эдемское удовольствие. Если есть еще следы райского сада на земле, то поцелуй Дианы и ее ласкающий полушепот — один из них.

— И я тебя люблю.

Влюбленные неспешно обогнули озеро, скрытые от низких лучей заходящего солнца развесистыми деревьями, отбрасывающими дрожащий свет на мшистую землю, затем прогулялись вокруг узловатой клумбы променада общежитий и, наконец, войдя в фойе, встретили Вэла Барского, прохаживавшегося в компании двух дородных темнокожих женщин из обслуги в голубых униформах.

— Добрый вечер, мистер Барский! — воскликнули хором Макс и Диана, поспешив к нему. Декан обдал их привычной теплой улыбкой.

— Какая радость видеть моих птенцов свежими и повзрослевшими после каникул! Вы случаем не ошиблись днями? Церемония ведь только послезавтра.

— Нам хочется побыть наедине, — ответил Макс с гордостью, поглядев на Диану. Та смущенно улыбнулась, приподняв уголок губ. Декан положил руки им на плечи, наклонил голову, отчего очки съехали на нос, и исподлобья взглянул на обоих.

— Рад видеть вас, дорогие. Вы знаете, что школьные двери всегда открыты для своих учеников, а для вас, прелестных, тем более.

— Чем мы заслужили такую честь? — осведомился Макс. Этот человек вызывал у него необъяснимое, особенное уважение.

Он понизил голос и ближе наклонился к слушающим.

— Во-первых, вы одни из лучших учеников своего курса. Во-вторых, глядя на вас, я вспоминаю мою молодую влюбленность. И наконец, как русский, скучающий по родине, вижу в вас, армянах, родные души. То же относится и к вашим брату с сестрой. — Тут его лицо посуровело. — Только мистер Назарян ужасно меня огорчает. Вы поделитесь секретом, что с ним случилось?

Макс чуть не выдал на голубом глазу всю правду, смущенный влечением быть честным с деканом, но Диана нашлась раньше:

— Ему недостает терпения. Если бы не эта мальчишеская вспыльчивость, не дающая ему усесться за уроки!

— Жаль. Я возлагал на него большие надежды. Твой брат — очень одаренный юноша. Ведь я не впустую затеял этот разговор; помню, раньше он много читал и был для своего возраста на редкость смышленым. Не дайте ему погубить себя.

Последняя фраза была выговорена тише всего, но так проникновенно, что Макс услышал слезы в ответе Дианы:

— Обещаю, сэр: мы сделаем все, чтобы спасти его учебу.

Барский поочередно подмигнул обоим.

— Прошу меня извинить, у меня дела. — Сжав плечи обоих на прощание, он продолжил обход с ожидавшими в стороне служанками.

Они молча двинулись к лифтам, усыпляемые сумерками и усталостью. В ярко освещенном безмолвном коридоре их этажа был устлан пушистый ковер медного цвета, услужливо зазывающий стопы ступить на себя. Макс и Диана остановились у ближних к витражу комнат. Со второго курса Диана облюбовала эту солнечную сторону с чудесным видом на полумесяц учебного корпуса и ослепительно зеленой лужайкой внутри, и с тех пор они неизменно селились тут.

— Во сколько вы завтра едете? Я с вами, увижусь с родителями.

— В три. Дождусь Эдди и поедем с ним.

— Надеюсь, помнишь слова мистера Барского и свое обещание?

— Да, милая.

— Ужасно, что Барский так взволновался делами Эдди. Я часто обращалась к нему летом, старалась чаще бывать в их компании, чтобы сберечь от глупостей. — Она горько вздохнула. — Но что мои старания? Как если вырвать сигарету изо рта курильщика в надежде, что теперь он бросит курить.

Заключив ее в объятия, Макс вновь проникся веющим от его любимой сладостно-теплым ореолом и еще раз мысленно отметил, что отныне это согревающее излучение с ним навсегда. Вероломная мысль переночевать вместе залетела в обращенную страстью в безрассудный алтарь голову, но ее тут же вытолкнул встрепенувшийся рассудок.

***

Утро прошло в напевающей трелью пересмешников тишине. Пустующая столовая лениво готовилась к завтрашнему дню. Силой жалости и уговоров Макс и Диана выпросили себе яичницу, пару сэндвичей и несколько яблок в дорогу. В полдень позвонил Эдди, велел быть готовыми в два — Лос-Анджелес стоит в пробках. Диана тут же заметила шевельнувшееся в Максе беспокойство.

— О чем думаешь?

— Не хочу идти на эту вечеринку. Они причислили меня к своим, а мне нужно оттащить Эдди от них.

— Если ты надумал пить, то не вздумай увлечься, — предупредила Диана, выставив палец.

Серебристая «Селика» засверкала точно в срок. Пара в это время шагала по дороге в сторону океана. Эдди резко притормозил, скрипнув шинами, и выглянул в окно, сверкая подвижным нетерпением.

— Еще немного, и вы бы дошли до Лос-Анджелеса!

— Ты едва помещаешься в машину, — заметил Макс в ответ.

Комптон встретил троицу привычно безлюдной жарой, дребезжащими тенями раскинутых деревьев под вьющимся ветром, ветхими покосившимися заборами и выпавшими из наполненных мусорных баков бумажными клочками. За отсутствием свободных мест Эдди припарковался за перекрестком с Юг-Акация, где стояли дома Сеска и Доминика. На перекрестке стояла молчаливая группа чернокожих юнцов. С приближением троицы между ними прошел ропот, сопровождаемый подозрительными взглядами.

— Все в порядке, мы идем прямо, — сказал Эдди, указав на продолжение Запад-Клод-стрит. — Юг-Акация-авеню — улица черных, — объяснил он, когда шайка остался позади.

— Столкновения между черными и латиносами запрещены, — добавила Диана.

— Да. Он знает, сестренка, мы много раз говорили ему это. Жизнь здесь такая тихая и сонная.

Макс отметил не меняющуюся с годами умиротворенность. Казалось, мифический Гипнос облюбовал этот город для приложения своих способностей.

Не дойдя несколько шагов до дома, Эдди остановился, смущенно посмотрев на сестру.

— Иди одна, не хочу их тревожить.

— Исключено! — возмутилась Диана, схватила за локоть и настойчиво потянула за собой. — Ты будешь видеться с собственными родителями, понял? Не смей больше такое говорить! — Эдди отступил перед сестрой, единственной, кто еще верит, что улица не погубит его.

Дверь отворила Мариам, встретив детей и их друга лучезарной улыбкой. От броска Дианы она качнулась назад и сжала дочь в объятиях. Эдди шагнул следом.

— Здравствуй, мама, — потупив взор, вымолвил он, удостоившись не менее любящего объятия. Сразу бросилось в глаза, как ему неловко принимать материнскую любовь, нанося при этом ей такую боль. Не успел Макс поздороваться, как Эдди объявил:

— У нас много дел, мы должны идти. Побудь с Дианой, мы придем к вечеру.

Тот же повелительно-категоричный тон, как и годы назад, разве еще более раскатистый. Мать коротко взглянула на Макса, будто безмолвно сожалея, что он заодно с сыном, и провожала их с порога, пока друзья не исчезли за обставившими тротуар машинами.

— Дело, конечно, не мое, но ты груб с матерью, — заметил Макс.

Назарян метнул на него гневный взгляд.

— Ты болеешь болезнью большинства населения планеты, — ядовито бросил Эдди. — Плоскостью. Видишь одну грань, а упускаешь всю пирамиду. — Тон его становился резче, голос злее, взгляд стал обжигающе-тяжелым.

— Да, груб. Но, черт тебя возьми, спроси себя «Почему?».

— Я только хочу сказать, что они любят тебя и очень волнуются.

— Любить значит доверять, — напирал Эдди, ускоряя шаг. — От вас мне нужна только вера. Остальное мешает. Любовь тому причина, беспокойство или что — мне неважно. Ты знаешь, зачем я делаю то, что делаю.

— Ты сумасшедший. Когда ты сможешь купить дом и переселить ее?

Назарян издал гневный возглас, означающий, что чаша терпения полна и гнев вот-вот выплеснется наружу. Макс не ответил на этот вой, стараясь держаться смиренно. Только сейчас, увидев впереди ограждение железной дороги, он понял, что шли они вовсе не домой к Сеску, а к границе.

— Куда мы идем?

— Хочешь посмотреть на Кранцев вне школьных стен?

— Нет! Довольно того, что уже видел. Я обещал Диане и родителям не посещать больше Комптон. Давай просто пойдем к Сеску.

Словно не слыша, Эдди подошел к ограждению, перелез и спрыгнул с другой стороны; щебень вокруг рельсов хрустнул под ногами.

— Скорее, здесь негде скрыться от поезда, — сказал он, не оборачиваясь. Пока Макс, кляня его настырность, перелезал через ограду, Эдди одолел вторую и ждал, нетерпеливо ломая руки. Наконец нарушители границы вновь сошлись и пошли в сторону Рив-стрит — Эдди бравой поступью завоевателя, Макс пугливыми шажками. За поворотом им встретился пухлый чернокожий мальчуган с садовыми граблями, одетый в красные шорты, еле выглядывавшие из-под широченной, на несколько размеров больше, белой футболки, сгребавший опавшие листья на газоне у дороги. За ним, у въезда в дом, из поливочного шланга тонкой струйкой текла вода, образовав лужицы во дворе и на тротуаре.

Заметив чужаков, юнец нахмурился и исподлобья смерил обоих.

— Кто такой? — обратился Эдди бесцеремонно.

— Я здесь живу, — бросил он, приковав взгляд на незнакомцев. — А вы кто?

— Не твое дело.

— Если не хотите проблем, валите отсюда сейчас же.

— Зачем мы это делаем? — спросил Макс шепотом. — Пошли назад, пока нас не заметили.

— Не бойся, vato. Страх отнимает силы.

— Ты псих, — шипел Макс, озираясь по сторонам в ожидании неминуемой опасности. Улица устрашающе пустовала, как саванна, скрывшая в опаленных зарослях крадущегося льва. Тем временем они подошли к светло-серому дому, обнесенному белым забором.

— Будь готов сделать ноги, — предупредил Эдди.

Походив несколько секунд с безучастным видом около дома, он нагнулся и подобрал несколько мелких отломавшихся от бордюров камушков.

— Не вздумай! — взмолился Макс, разрываясь между страхом и злостью. Камни метнулись в дом быстрой очередью — первое выломало окно, другие с глухими хрустами отлетели от фасада и двери, оставив на последней зияющие сколы. В ту же секунду из окна показались озадаченные лица обоих Кранцев и их нескольких товарищей.

— Ловите этих сукиных детей! — завопил Кармак, выйдя на улицу. Ноги сами отодвинули Макса назад, скрыв за спиной Назаряна.

— Ублюдки чернозадые! — хохотал Эдди. — Вот я, поймайте меня, вонючие гиены! — Vato, валим!

Они пустились наутек, преследуемые разъяренной шайкой врагов. Ослепленный ужасом Макс бежал за Эдди; возгласы преследователей раздавались так близко, что казалось, еще секунда, и тяжелая рука схватит за шею, повалит наземь. У ограждения железной дороги он мельком оглянулся на их осатанелые лица. Впятером или вшестером, они стремительно догоняли друзей, перелезавших ограждения без оглядки, едет ли поезд. Его оглушительный вой раздался в ту секунду, как Макс заметил блеснувший в руках одного из головорезов пистолет.

— Пистолет! — захлебываясь, выдавил он.

Едва они спрыгнули с ограды, как невыносимый скрежет поезда и выстрел сошлись позади в убийственной связке. Пока поезд мчался, скрыв преследователей, друзья умчались до самого Юг-Акация.

— Ты чуть… не убил нас, — задыхался Макс, когда они пролетели перекресток. Натянутые как тетива лука нервы грозились порваться от того смертельного треска в ушах. — Придурок, нас чуть не расплющило в тряпку.

Назарян рассмеялся тем рокочущим, безумным хохотом, каким избежавший смерти выражает облегчение.

— Прости, друг, — исторг он прерывисто. Оба шли молча, мысленно воздавая хвалу небесам, все еще сраженные коснувшимся их дыханием смерти.

— Эти уродцы обзавелись оружием, — нашелся наконец Эдди. — Нужно сообщить генералам.

— Держался бы ты подальше от этого дерьма, — сказал Макс, оглядываясь назад в неотступающем страхе. — Ты отмороженный долбач. Как можно делать такое? Или это приблизило тебя к цели?

Эдди промолчал, очевидно, от неловкости. До конца пути, пока они не остановились у забора с кирпичными стойками раскаленно-красного цвета, он оглядывался назад, мотал головой в осуждение своего поступка и пытался улыбнуться.

— Доминго! — крикнул он на всю улицу. В недрах дома раздался окрик, и Доминик выбежал, перепрыгнув через ограду.

— Привет, братишка из внешнего мира! — Он бойко затряс Максу руку. Толстогубый, скуластый, с орлиным носом и скошенным вырезом глаз, он спустил тонкие усы, струйками впадающие в густой пушок на подбородке. Взгляд обрел свирепую печать, набитую годами бандитской жизни, безысходность которой все четче представлялась взрослеющему юноше. Черные сальные волосы стягивались в тугой поблескивающий пучок. Эдди тут же поведал про пистолет.

— К черту чернозадых! Скормить их псам! — чертыхался Доминик, примешав к брани упреки своему лидеру: — Какого дьявола полез туда один? А если бы вас подстрелили?

— Я не знал, что у них оружие.

— Чертов Эрнан Кортес. Зови банду, и пошли размазывать ниггеров!

— Нет! Мы сделаем умнее.

— Мы должны пойти и бошки им поотрывать!

— Остынь, псих ты безмозглый! — рявкнул Эдди. — Делай как я сказал! Мы сообщим старшим. А теперь пошли к Сеску.