- -
- 100%
- +
Обезьяна начинает не просто потреблять готовые жизненные средства естественного происхождения, а предварительно подвергать их хотя бы самым минимальным примитивным, а затем все более и более целенаправленным и изощренным преобразованиям. Именно это и является исходным пунктом человеческой трудовой деятельности. {Собственно, уже предварительное добывание и доставка жизненных средств являются первыми самыми примитивными формами труда, имеющими место не только у муравьев и человека, но, скажем, и у птиц и зверей при выкармливании потомства. Но только у человека результат этого труда стал средством труда последующего – орудием. И именно «пещерный» образ жизни, вынуждающий «до последнего» использовать пищевые и прочие ресурсы, является решающим условием и причиной той разительной трансформации, которую претерпевает у человека его жизнедеятельность. Таким образом, под трудом необходимо подразумевать деятельность и только деятельность по преобразованию исходных материалов в пригодные для последующего потребления жизненные ресурсы. И никакое иное толкование этой фундаментальной экономической категории недопустимо (конечно, каждый волен толковать любой термин как угодно, но при иных толкованиях этого термина мечты об адекватном понимании экономических явлений можно оставить если не навсегда, то очень и очень надолго12)}.
В результате степень воздействия такой обезьяны на внешнее окружение начинает неуклонно возрастать. Обезьяна {предок современных шимпанзе (?)} становится на путь превращения в качественно новое существо – человека. (Биологи считают, что эволюционное расхождение человека и шимпанзе произошло около 2 миллионов лет назад, что соответствует примерно сорока тысячам поколений.)
Ясно, что в этих условиях успех выживания и размножения выпадает на долю лучше передвигающихся на двух конечностях, лучше оперирующих освобожденной от функции передвижения парой конечностей, лучше перерабатывающих добытые жизненные средства, лучше владеющих приемами системы звуковой коммуникативной информационной связи – обезьяны сравнительно быстро эволюционируют, формируя вид животных качественно нового типа – обезьяну преобразующую (simia transformans), трудящуюся (laborans) – человека (hominem). {Биологический вопрос о том, какая именно обезьяна таким путем стала на путь превращения в человека, другими словами, определение ее конкретной биологической родо-видовой принадлежности, необходимо оставить соответствующим специалистам – он слишком специфичен и требует большого объема специальных знаний; к тому же трудности чисто технического характера на пути конкретного решения этого вопроса слишком велики (и даже для соответствующих специалистов), а посему вряд ли его удастся достаточно однозначно решить по крайней мере в обозримом будущем. Для наших же целей вполне достаточно решения вопроса в принципе – детали интересны лишь тогда, когда они противоречат самому принципу или когда из них вытекает альтернативный принцип. Однако имеющиеся на сегодня данные свидетельствуют с наибольшей вероятностью именно в пользу предшественника современного шимпанзе.}
Особо необходимо остановиться на прямохождении – одном из важнейших отличительных признаков человека.
Не слишком задумываясь над причинами его формирования, привычно считают, что обусловлено оно стремлением к получению возможности максимального обзора. Однако, если бы это было так, то, скажем, некоторые типично степные жители (суслики, сурикаты и т.д.), для которых это действительно важно, имели бы прямохождение не хуже человека. А мы знаем, что у них вертикальное положение туловища, дающее максимальный обзор, – явление временное – они принимают его время от времени. У человека же такое положение туловища является постоянным. И длиннейшая шея жирафа, дающая максимальнейший обзор, как известно, сформирована под влиянием совершенно иных причин.
С другой стороны, компонентом человеческого прямохождения является двуногость. А эта последняя, кроме человека, присуща еще и целому классу животных – птицам. Ясно, что у них двуногость связана с невозможностью использования специализированных передних конечностей – крыльев – для передвижения по поверхности земли. А для полета во всех его фазах необходимо сохранение горизонтального или близкого к нему положения туловища. Именно поэтому птицы двуноги, но не прямоходящие (единственное широко известное исключение – некоторые виды пингвинов – не опровергает, а подтверждает это положение – во-первых, в воздухе пингвины не летают, а посему сохранение горизонтального положения тела на суше им не требуется, во-вторых, им (скажем, Королевским пингвинам) присущ особый механизм «насиживания» яиц и птенцов, для которого требуется именно прямоходячесть).
Следовательно, вертикальное положение тела человека обусловлено именно функцией передних конечностей – переносом или перетаскиванием, – для которого именно оно оказывается кинематически оптимальным.
Еще один важнейший момент.
С момента поселения в пещеру сообщество вынуждено делиться на более активных добывателей-охотников и более пассивных обитателей, дожидающихся возвращения с добычей и охраняющих пещеру, что ведет к далеко идущим последствиям. Но об этом позже.
Поскольку присвоение происходит в конкурентных столкновениях (уступать-то никто не хочет – уступка ведет к неизбежной гибели!), очевидно, качество и количество его объектов, т.е. что и в каком количестве может быть присвоено (и реально присваивается), находится в довольно тесной зависимости от вооруженности, а это последняя, как и вообще все свойства живого, довольно жестко диктуется внешним окружением, конкретными особенностями внешней среды.
Условия обитания всех высших животных, исключая человека, изменяются достаточно медленно (катастрофические изменения вроде знаменитого падения метеорита около 66 миллионов лет назад ведут к массовому, если не тотальному, вымиранию), вследствие чего все их свойства, в том числе и вооруженность (естественная, дополняемая, скажем, у обезьян примитивным оперированием простейшими естественными орудиями), находятся практически на одном и том же уровне и если и изменяются, то достаточно медленно и незначительно через механизм сравнительно неторопливой биологической эволюции посредством дифференцированного успеха выживания и размножения (естественный отбор по Ч. Дарвину).
В противоположность этому люди, даже на самых ранних этапах своего становления, систематически используют ранее присвоенное и соответствующим образом преобразованное в процессах последующего присвоения, преобразования и использования, неуклонно увеличивая свою вооруженность. Рано или поздно преобразованию начинает подвергаться сама среда обитания человека, в первую очередь его жилище – на первых порах пещера.
Сравнительно быстрое изменение среды обитания требует столь же быстрого изменения свойств ее обитателей, из которых изменяться в требуемом темпе может лишь вооруженность (на основе все более изощренного преобразования присвоенного), сопровождающаяся соответствующим изменением функционирования.
Таким образом, оба процесса друг друга поддерживают: активное изменение (преобразование) внешней среды (жилища и ближайшего окружения) требует роста вооруженности с соответствующей коррекцией функционирования (и получает его), рост вооруженности с коррекцией функционирования приводит к росту присвоения, преобразования и использования присвоенного (в том числе и важнейшего элемента среды обитания – жилища). На языке современной кибернетики это называется положительной обратной связью.
В итоге эволюция у человека получает принципиально новое направление: рост степени воздействия на внешнее окружение путем изменения функционирования сложившегося типа животного с неуклонным расширением и преобразованием используемой экологической ниши. Вначале в дополнение, а затем и на смену эволюции биологической приходит эволюция технологическая с ее куда более высокими и все возрастающими темпами.
И именно этим можно объяснить ту разительную незначительность изменения физического облика человека, которая имеет место на протяжении последних нескольких десятков, сотен или даже больше тысяч лет.
Итак, ретроспективный факторологический эволюционный анализ (вот для чего, оказывается, в числе прочих в конечном итоге нужно понимание механизма эволюции!), как представляется, достаточно убедительно показывает, что единственным сообществом, в котором мог существовать человек, едва только еще становящийся человеком, могла быть только первобытная обезьянья пещерная колония, а единственно возможным способом присвоения формирующегося человека мог быть только «коллективный» способ совместного присвоения такой колонии.
И сейчас, спустя уже много тысячелетий, присвоение человека по своей сути остается точно таким же – совместным. Изменились только масштабы и соответственно техническое оснащение. Если на заре существования человека субъектами присвоения являлись относительно немноголюдные первобытные сообщества, вооруженные примитивными (с нашей, разумеется, сегодняшней точки зрения) орудиями, то теперь ими, как правило, являются многомиллионные сообщества людей, объединенных в государственные и даже надгосударственные образования во всеоружии достижений современного научно-технического прогресса вплоть до оружия массового уничтожения и космических средств ведения войны.
Конечно, можно сказать, что проведенная реконструкция самых ранних этапов становления и развития общества достаточно умозрительна и не слишком обоснованна. Но уж во всяком случае она не более умозрительна и не менее обоснованна, чем ссылка А. Смита на «охотничий народ» с достаточно развитыми меновыми отношениями, столь развитыми (!), что их можно сравнить в высокоразвитыми отношениями современного А. Смиту буржуазного общества (см. цитату в главе 1), а ведь именно она лежит в основе всей современной экономической науки. Да и любой другой экскурс в столь ранний период развития человека по необходимости будет страдать подобными недостатками. Однако необходимость этой реконструкции достаточно очевидна – она дает адекватное понимание самых глубинных механизмов формирования экономических отношений человеческого общества. Это не считая таких «мелочей», как решение вопроса о причинах и механизме возникновения прямохождения, уяснение причин практического отсутствия биологической эволюции у человека, причины и механизмы формирования звуковой речи, выявление зарождения эволюции технологической, а также, как будет показано несколько ниже, эволюции и социальной, которые сами по себе достаточно интересны, но в данном случае не являются объектом приоритетного рассмотрения.
Конечно, в реальности процесс мог быть и наверняка был куда более сложным и противоречивым, на что не преминут указать соответствующие специалисты, возможно, не каждой такой колонии удавалось выжить (пещерный медведь тоже хочет жить), не каждой удавалось нащупать верное направление развития (и в наше «просвещенное» время в этом смысле нередко совершаются грубейшие ошибки), кому-то, возможно, удавалось вернуться к «вольной» жизни в саванне, но нас интересует не сам по себе процесс становления человека как таковой (изучение этого – удел антропологов, археологов и так далее, для которых это предмет изучения, исследования), а логика этого процесса как инструмент изучения и основание понимания основ экономики человеческого общества.
Глава 3. ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: ПРИСВОЕНИЕ И ВЛАДЕНИЕ. СТАНОВЛЕНИЕ СОЦИАЛЬНОЙ ЭВОЛЮЦИИ
На первых порах в условиях жестчайшего дефицита жизненных средств (в дикой природе никакой излишек надолго не задерживается) коллективно присвоенная пища поступает в единую коллективную сферу присвоения и подвергается немедленному совместному потреблению в соответствии с системой доминирования, «табелем о рангах» такого коллектива, в определенной степени ограничивающей и смягчающей внутриобщественные отношения «силы и грабежа» (или по крайней мере упорядочивающей эти отношения – посмотрите хотя бы на пожирание волками или львами туши добытого ими оленя, антилопы или буйвола! – соответствующие видео в изобилии в современных Интернет-ресурсах, в частности, на Ютубе). От этой системы, кстати, в значительной степени ведет свое начало система общественного упорядочения и принуждения вплоть до самой развитой ее на сегодня формы – современного (антинародного, античеловечного) государства.
Рост воздействия на внешнее окружение сопровождался постепенным возрастанием количества добываемой и потребляемой пищи с некоторым снижением степени внутриобщественного взаимоподавления и дальнейшим ростом ограничения отношений «силы и грабежа» в пределах системы доминирования, в связи с чем возникает возможность и не столь уж немедленного ее потребления. Появляется предшествующее непосредственному потреблению распределение (или, может быть, возникает некоторый временной разрыв между распределением и последующим потреблением, а допуск к какой-либо части добытого уже сам по себе является элементом распределения, даже если потребление следует незамедлительно; урвать и утаить – видим мы в поведении некоторых хищников в дикой природе, да и не только в дикой природе – посмотрите на поведение советской и постсоветской «элиты» – всех этих горбачевых, ельциных, кравчуков и иже с ними – в ходе так называемой «перестройки» и после нее – увы, Бисмарк был прав – на смену фанатикам приходят проходимцы…).
Существование полученной в результате такого предшествующего потреблению распределения пищи в течение какого-то, даже очень небольшого, промежутка времени в руках члена такого коллектива означает возникновение в пределах общеобщественных отношений присвоения частных отношений относительно пассивной принадлежности, владения с формированием соответствующих частных сфер, которые в состоянии существовать лишь в рамках коллективной, общеобщественной сферы присвоения и целиком зависят от ее существования.
Конечно, на первых порах их существование мимолетно, едва различимо (и потому столь трудно для анализа и понимания), не играет сколь-нибудь заметной роли в жизни людей, однако все разнообразие позднейших внутриобщественных форм владения и собственности человека с расслоением общества на слои, группы и классы и сопутствующими ему всеми антагонизмами, страстями и социальными потрясениями ведет свое начало именно от них.
Относительно пассивным видом принадлежности владение является ввиду того, что его активный момент – присвоение – в основном является прерогативой общества, коллектива в целом, и частные внутриобщественные отношения – владение – несут существенно меньшую активно-присвоительную нагрузку по сравнению с индивидуальным присвоением в «дикой» природе {но все-таки несут – отголоски этой нагрузки слышны в известном английском выражении «мой дом – моя крепость» («my house is my castle») как свидетельство слабости и недостаточности государства в качестве гаранта частной внутриобщественной собственности, в которую в последующем переросло владение}.
Таким образом, выяснилось, что частная сфера внутриобщественного владения в мимолетном, едва заметном существовании в принципе могла возникнуть уже на довольно ранних этапах эволюции первобытной пещерной колонии. Однако чрезвычайная жесткость дефицита жизненных средств и механизма распределения достаточно долго не позволяла ей играть сколь-нибудь существенной роли в жизни сообщества.
Особенности способа существования обитателей первобытной пещерной обезьяньей колонии – первобытных людей – обусловливают хоть и медленный, но неуклонный рост их вооруженности и вследствие этого столь же неуклонный рост степени их воздействия на внешнее окружение с возрастанием количества и расширением круга присваиваемых, добываемых и используемых жизненных средств.
Рано или поздно наступает момент, когда их количество становится заметно бо́льшим наинеобходимейших потребительных потребностей, угроза немедленного их изъятия со стороны более сильных (или более голодных) сородичей существенно слабеет, вследствие чего становится возможным запасание (и в первую очередь именно теми, кто посильнее – ведь им достается при распределении в соответствии с «табелем о рангах» больше и шансы отстоять их от посягательств сородичей выше) некоторого их избытка впрок, особенно если они находятся в подходящей для этого форме, скажем, яйца птиц, детеныши различных животных, семена или плоды растений. Поскольку «социального» механизма «коммунального» хранения не существует, все добытое, как и прежде, распределяется по частным сферам владения и пользования, и хранение его части становится личным индивидуальным делом получившего его в результате распределения субъекта такой сферы (и сегодня, в эпоху, казалось бы, достаточно развитой цивилизации «коммунальное» при малейшей возможности беззастенчиво растаскивается и разворовывается – «своя рубашка ближе к телу» – посмотрите, как растащили и уничтожили весь экономический потенциал «независимой» Украины! Да и России, пожалуй, тоже; хотя нет, там кое-какой потенциал все-таки сохранился – гигантскую империю при всем желании растащить не так-то просто!). Кроме того, к тому времени не исключается возможность и индивидуального добывания различных мелких животных, их детенышей, яиц и т. д. В результате личная, частная сфера владения получает вполне реальное существование и начинает играть некоторую роль в жизни сообщества.
Конечно, на первых порах эпизоды такого хранения путем, скажем, содержания в неволе детенышей диких животных и т. д. могли быть лишь весьма кратковременными, и при первом же трудном эпизоде, надо думать, частные запасы шли в общее перераспределение и потребление (да и современные, казалось бы, «цивилизованные» государства этим не брезгуют!), однако с дальнейшим ростом уровня добывания жизненных средств такое хранение, несомненно, с молчаливого попустительства таких же сородичей становилось все более и более регулярным и устойчивым, постепенно вошло в обычай и стало играть все бо́льшую роль в жизни сообщества. В итоге общеобщественная сфера присвоения, обладания стала включать в себя такие подчиненные ей достаточно устойчивые сферы частного владения.
Вряд ли субъектами таких формирующихся внутриобщественные частных сфер владения могли быть мужчины, дело которых – охота, добывание пищи для всего общества (присвоение). (И сегодня дорвавшиеся до соответствующего социального статуса и, соответственно, возможности мужчины с удовольствием предаются этой первобытной страсти; да и некоторые женщины тоже, бывало, не прочь; скажем, небезызвестная российская императрица Анна Иоанновна.) Скорее такими субъектами могли быть женщины, более свободные от непосредственного добывания жизненных средств и более привязанные к месту обитания, имеющие возможность сохранить и при возможности даже умножить накопленные жизненные ресурсы.
Таким образом, рост вооруженности и степени воздействия на внешнее окружение на определенном этапе закономерно привел к формированию и становлению в рамках общеобщественной, общеколониальной сферы присвоения и пользования и наряду с ней новой, подчиненной ей, относительно устойчивой частной сферы владения, субъекты которых, будучи относительно независимыми друг от друга, остаются безусловно зависимыми от сообщества в целом и по-прежнему не могут существовать вне последнего.
Жизненные средства, составляющие частные внутриколониальные сферы владения, могут в принципе и несколько отличаться друг от друга: одни могут содержать, скажем, свиней, другие – коз, третьи – овец, четвертые – кур – и т. д.
Становление и укрепление частной внутриколонийной сферы владения с женщиной в качестве ее субъекта превращает первобытную колонию уже в нечто качественно новое – матрилинейный род, – и поныне, естественно, в несколько трансформированном виде сохранившийся кое-где (если информации об этом можно верить – все-таки более вероятно, что современная «примитивная» матрилинейность – результат определенной редукции социальной структуры с утратой ранее существовавшей патрилинейности; но даже и в этом случае ее существование указывает на то, что она все-таки была – «откат» все-таки является возвратом к ранее существовавшему); да и сегодня какой-нибудь даже генерал у себя дома нередко безропотно превращается в обыкновенного «подкаблучника» – в доме, как ни крути, главной все-таки является женщина…
Этот момент знаменует начало принципиально нового типа эволюции – эволюции социальной, – основанной на изменении и развитии структуры общества.
Именно между субъектами таких частных сфер владения могли возникнуть первые спорадические случаи обмена жизненными средствами, то есть внутри общества, а вовсе не «там, где кончается община, в пунктах ее соприкосновения с чужими общинами или членами чужих общин», как это в общем-то безосновательно полагал К. Маркс (Капитал, Т. I, с. 97). Ведь между «общинами» или «членами общин», если под ними подразумевать, в частности, развитые колонии или формирующиеся матрилинейные роды и их членов, могут существовать лишь отношения «силы и грабежа», то есть присвоения, если противное не оговорено специально (и в наше, казалось бы, цивилизованное время даже весьма развитые современные государства, несмотря на все договоры и обязательства, при малейшей возможности проводят ту же древнюю «политику» международного разбоя и бандитизма: США в отношении Гренады и Панамы, СССР в отношении Афганистана, Ирак – в отношении Кувейта, – примеров таких более чем достаточно13); внутри же такой «общины» отношения силы и грабежа ограничиваются механизмами внутриобщественного социального регулирования, ведущего начало от системы доминирования стада обезьян, и становятся возможными отношения обмена, в которых их субъекты являются равноправными участниками, действующими по взаимной доброй воле и если и принуждаемыми, то только жизненной, экономической необходимостью, но отнюдь не внешним волевым воздействием. Да и существовавшие во времена Маркса сельские общины были не сами по себе, а под гнетом государственной власти, то есть внутри общества, были внутриобщественными социальными структурами.
Глава 4. ОСНОВАНИЕ ОБМЕНА
ЖИЗНЕННЫХ СРЕДСТВ – СТОИМОСТЬ
В предыдущей главе мы выяснили, что отношения обмена, в которых их субъекты являются равноправными участниками, действующими по взаимной доброй воле, впервые становятся возможными со становлением внутриобщественных сфер частного владения.
Участие в этих отношениях довольно скоро заставляет их субъектов уяснить, что количественные соотношения обмениваемых жизненных средств отнюдь не столь произвольны, как (нам!) кажется на первый взгляд, что они диктуются участникам обмена с довольно жесткой принудительностью внешних экономических законов, столь же объективных и неотвратимых, как смена дня и ночи или закон всемирного тяготения. Однако внутренняя сущность этих законов, как мы изо дня в день и в наше время имеем возможность убедиться, во всяком случае, в области общественного сознания, далека от выяснения и по сей день, несмотря на то, что систематическое их игнорирование и сегодня не сулит нарушителям ничего хорошего, а обилие теоретических воззрений и концепций просто необозримо (при всем их обилии, правда, доминирующее положение занимает одна – трудовая – концепция, но и она не так уж лучше всех остальных – действительного понимания основополагающих принципов экономических отношений не дала и она). Да и «служителей» этих воззрений с их чинами, регалиями и соответствующими самомнениями великое множество.
Чем же могли руководствоваться такие обменивающиеся субъекты при определении количественных соотношений обмениваемых жизненных средств и что в действительности лежит в их основе? {Надо полагать, что и мотивы субъектов современных так называемых «бартерных» сделок (натурального обмена) в принципе не могут существенно от них отличаться. Если мы и сегодня не в состоянии достаточно определенно это себе уяснить, то из этого вовсе не следует, что основания эти отсутствуют. Здесь надо отметить, что марксовы поиски этого основания пошли по ложному пути. Он, исходя из ошибочного тезиса о том, что «труд всему голова», рассматривал в этих поисках не жизненные средства, коими в конечном итоге происходит обмен (хоть это и не совсем так), а результаты производства, продукты труда. И равенство этих «общественно необходимых» затрат труда он и принял за такое обоснование. Но об этом дальше…}