5642 метра над собой

Перед тем как выключить ноутбук, он зашёл на тот форум - нашёл старый комментарий анонима «В.», оставленный в три часа ночи. Написал коротко: «В., если ещё читаешь. Начинать лучше всего с медосмотра и бассейна. Потом ходьба, потом горы, для начала можно Южный Урал или Крымские яйлы. И пей воду. На высоте нужно пить больше, чем кажется нужным. Удачи».

Отправил. Закрыл ноутбук.

За окном серело. Наташа в спальне дышала ровно. Где-то за стеной заворочался Антон, пора в школу. Андрей встал, размял затёкшую шею и пошёл ставить чайник.

Глава 4. Цена поддержки

Три недели спустя до Андрея начало доходить, что любое большое дело имеет не только ценник в рублях, но и цену в отношениях.

Он вернулся домой в половине девятого вечера - мокрый от пота, с красным обветренным лицом. На спине болтался старый армейский рюкзак, набитый бухгалтерскими отчётами прошлого года и парой гантелей. Он только что три раза поднялся на свой восьмой этаж и спустился, с грузом, через ступеньку, считая шаги. Ноги гудели, в висках стучало, но внутри разливалось давно забытое чувство - приятная, заработанная, честная усталость.

Наташа сидела на кухне с телефоном. Перед ней стояла кружка с чаем.

- Поел бы - разогрей, - сказала она, не поднимая глаз. Голос был ровный, но в нём звенела тонкая натянутая струна.

- Наташ, извини, - Андрей скинул рюкзак в прихожей, тот глухо шмякнулся. - Я на лестнице задержался. Три полных круга с весом! Представляешь?

- Представляю, - она всё ещё не поднимала глаз. - Ты теперь всегда где-то задерживаешься. То на лестнице, то на пробежке. Я уже привыкла.

Он зажёг конфорку под кастрюлей с супом. Тишина стала вязкой. На плите, чуть выше вытяжки, расползалось то самое жёлтое пятно, след прошлогодней протечки от соседей сверху. Наташа как-то сказала: «Надо бы закрасить». Андрей тогда кивнул, но руки не дошли. Уже полтора года пятно висело над плитой, как молчаливый укор. «Надо бы», - подумал он сейчас. И осознал: «надо бы» стало главным словом его жизни за последние годы.

- Маша сегодня плохо себя чувствовала, - сказала Наташа тем же бесцветным тоном. - Температура тридцать семь и три. Антон двойку получил по алгебре. Я одна тут с ними. Кручусь как белка.

- Почему не позвонила?

- А что бы ты сделал? - она наконец подняла взгляд, и в её серых глазах не было злости. Было хуже - глухая, застарелая усталость. - Слез бы с лестницы? Сказал бы своим гантелям: «Извините, у меня дочь заболела»?

Это прозвучало не злобно. Бесконечно, неизбывно устало. Андрей выключил конфорку.

- Наташ…

- Что, Андрей? - она смотрела на него, и в её взгляде была не просто усталость - глубокая, почти окаменевшая обида. - Ты сбегаешь. От нас. От меня. От детей. От того, что тебе здесь скучно.

- Мне не скучно, - сказал он наконец. - Здесь всё нормально. Но я… я чувствую себя живым. Когда готовлюсь. Когда иду по этой лестнице с рюкзаком. Читаю про акклиматизацию, про ветры. Это не значит, что дома я мёртвый. Просто там я понимаю, что я есть. Не то, что я делаю - а то, что я есть.

Наташа долго, очень долго смотрела на него. Потом произнесла медленно:

- Слышишь, что ты сейчас сказал? Что дома ты не понимаешь, что ты есть.

- Я так не говорил.

- Нет. Но я это услышала.

Она встала, вылила чай в раковину резким движением. У двери в коридор обернулась и посмотрела, долгим, сложным, многослойным взглядом, в котором смешалось всё: любовь, страх, обида, надежда, усталость.

- Разбирайся, - сказала она тихо. - Только помни, пожалуйста, что пока ты там разбираешься, мы здесь. Дети здесь. Я здесь. Мы не горы. Мы не умеем ждать вечно.

Дверь в спальню закрылась почти бесшумно.

Андрей остался на кухне один. Ел остывший рассольник прямо из кастрюли, стоя над раковиной, и думал. Наташа права. Права в главном: он действительно сбегает. От быта, от ответственности, от рутины. Но права она и в другом: он впервые бежит к себе. К тому человеку, которого потерял много лет назад. И обе мысли жили в нём одновременно, как два разных человека под одной крышей, которые не могут договориться.

Через два дня он, проходя мимо хозяйственного магазина у метро, остановился и купил тюбик клея для обоев. Принёс домой, положил в ящик с инструментами. Не закрасил ещё, но клей уже был. Маленький, почти незаметный шаг. Но он его сделал.

Он ещё не знал, что до вершины оставалось девять месяцев. И что самая трудная часть пути, не физическая, только начиналась.

Глава 5. Пятно над кухонной плитой

Два дня спустя после того тяжёлого, неоконченного разговора, в четверть первого ночи, Наташа стояла у кухонного окна и смотрела во двор.

Спать не хотелось. Сон пришёл и ушёл, оставив после себя только вязкую, тягучую усталость и неприятный, металлический привкус во рту. Она накинула старый, махровый халат, вышла на кухню, машинально включила свет над плитой и тут же его выключила. Яркий, безжалостный свет резал глаза и обнажал всё то, что она так старалась не замечать днём. Крошки на столешнице, которые она забыла вытереть после ужина. Жирные разводы у пластиковых ручек плиты - старый «Гефест» давно требовал генеральной чистки. И это проклятое пятно, расползшееся над вытяжкой.

Пятно было старым, жёлто-коричневым, с неровными, как береговая линия на карте, краями. Оно появилось прошлой зимой, когда у соседей сверху лопнула труба отопления. Они уже два раза собирались красить, даже краску купили, но руки так и не дошли. Всё находились дела поважнее. Или не дела, а усталость, которая после работы, после детей, после ужина и посуды оставляет тебя без сил даже на то, чтобы просто открыть банку с краской.

Андрей спал. Последние недели он засыпал мгновенно, без церемоний, без долгих ворочаний и вздохов. Едва коснувшись головой подушки, он отключался, как солдат после марш-броска. Она слышала его ровное, глубокое дыхание из-за неплотно прикрытой двери спальни. Раньше, в прошлой, «диванной» жизни, он ворочался, листал телефон до часу ночи. Теперь он спал. А она - нет.

Дети тоже спали. В Машиной комнате горел ночник в форме единорога, слабый, розоватый свет, который девочка требовала не выключать. Антон, судя по тишине за его дверью, наконец-то выключил компьютер, или сидел в наушниках, в своём собственном мире, куда родителям вход был заказан уже давно.

Двор внизу был пустым и синеватым от фонарей. Осенний асфальт блестел после дневного дождя, отражая свет окон. У помойки, уютно устроившись на крышке старого ящика, сидел рыжий кот, замер, как маленький сфинкс, глядя в темноту. На той стороне двора в одном окне горел свет, кто-то ещё не спал. У этого чужого окна, как и у неё, была своя бессонница.

Наташа взяла телефон, повертела в руках. Потом, решившись, набрала номер Иры. Подруга ответила после второго гудка, у них была давняя, ещё с института, договорённость: если звонишь после полуночи, значит, не для болтовни о погоде и скидках в супермаркете. Значит, надо.

- Привет, - голос у Иры был хрипловатый, но бодрый, как у человека, который только что отложил книгу и ещё не лёг. - Всё нормально?

- Да. Нет. Я просто… - Наташа запнулась, подбирая слова. Прислонилась лбом к холодному оконному стеклу. Стекло приятно холодило разгорячённую кожу, и она на секунду закрыла глаза. - Он снова пришёл поздно. С рюкзаком, мокрый, довольный. Как щенок, которого выпустили побегать. Маша болела, а он даже не спросил. Сказал: «Я три круга по лестнице сделал. С весом. Представляешь?» Я стою, смотрю на него и не знаю, радоваться мне или плакать.

- Поссорились?

- Не то чтобы. - Наташа вздохнула. - Я не злюсь. Правда. Я рада, что он это делает. Я вижу, он другой стал. Встаёт раньше, говорит иначе, смотрит иначе. В нём появилось что-то, чего не было лет десять. Он перестал сутулиться, ты представляешь? Это хорошо. Я понимаю, что хорошо. Но…

- Но что?

- Просто иногда я думаю: кто меня спрашивает? - произнесла она наконец, и от произнесения этой мысли вслух ей стало одновременно и легче, и горше. - Не про гору спрашивает. Вообще. Как я. Чего я хочу. О чём я мечтаю. Есть ли у меня вообще мечты. Я стою у окна в час ночи и понимаю: я не помню, когда последний раз мечтала. Не планировала отпуск, ремонт, что купить детям к школе, а именно мечтала. Как в детстве.