«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута».

Маленький запас.

Смешной для крепости.

Достаточный для нескольких раненых.

Иногда командир не может спасти положение.

Может только уменьшить цену следующей ошибки.

В три часа сменился караул.

Новые бойцы пришли сонные, с отпечатками подушек на лицах. Один застёгивал гимнастёрку на ходу. Другой забыл ремень и вернулся.

Лаптев должен был освободиться.

Но Климов задержал его.

— До выяснения обстановки останетесь.

— Есть.

Никто не произнёс слово «тревога».

Бойцы только перестали расходиться.

Оружие поставили ближе.

Ключ от пирамиды находился у дежурного.

Климов ходил между комнатами, делая вид, что проводит обычную проверку.

Это не спасало крепость.

Но несколько человек уже не спали.

Я сел у окна.

Лаптев подошёл.

— Вы знали про слух?

— Какой?

— Про перебежчика.

— Нет.

— Но воду начали раньше.

— Да.

— Почему?

— Привычка к плохим утрам.

— Где служили?

— На Кавказе.

Это была правда.

Только из другого времени.

— Там воевали?

Я посмотрел на него.

Он заметил, как я проверил кобуру, прежде чем сесть спиной к двери.

Как выбрал место, откуда виден проход.

Как не снял сапоги.

— Приходилось, — сказал я.

— Давно?

— Достаточно.

Лаптев кивнул.

Не стал спрашивать дальше.

Солдаты часто понимают больше по одному движению, чем штабной следователь по десяти страницам показаний.

В три сорок семь оборвалась последняя устойчивая телефонная линия.

Связист крутил ручку аппарата до боли в кисти.

— Станция! Станция, ответьте!

В трубке трещало.

Потом послышался голос.

Далёкий, прерывистый.

— …наблюда… движение… берегу…

— Повторите!

— …готовно…

— Какое время?

Треск.

— Повторите время!

Линия умерла.

Связист посмотрел на Климова.

— Всё.

Климов взял трубку.

Несколько раз нажал рычаг.

Положил.

— Караулу не расходиться. Оружие держать при себе.

Голубев спросил:

— Тревога, товарищ старший лейтенант?

Климов посмотрел на него.

— Нет. Усиление службы.

Разница существовала только в словах.

Он повернулся ко мне.

— Бессонов.

— Я.

— Вашу машину будем искать после рассвета.

— Хорошо.

— До этого останетесь здесь.

— Хорошо.

Моё спокойствие раздражало его.

— Вы вообще понимаете, где находитесь?

— Лучше, чем хотелось бы.

Климов нахмурился.

В другое утро он обязательно вернулся бы к этой фразе.

Другого утра у него не осталось.

В четыре часа крепость была ещё целой.

Большинство окон оставались тёмными.

Люди спали.

Кто-то видел сон.

Кто-то кормил ребёнка.

Кто-то лежал рядом с женщиной и думал, что воскресенье начнётся позже.

Повар в столовой готовился разжечь печь.

Молоко в бидоне стояло в прохладном помещении госпиталя.

Тёплые буханки были сложены на полках.

Девушка в светлой блузке спала, возможно, вспоминая молодого лейтенанта и его очередную последнюю папиросу.

Мальчишка положил возле кровати палку, которой вечером защищал крепость.

Женщина оставила на верёвке детское бельё.

Старшина не успел закончить ремонт ремня.

У каждого было незавершённое дело.

У смерти всегда много работы именно потому, что люди ничего не заканчивают заранее.

Я сидел у стены и смотрел на часы Лаптева.

— Четыре ноль три, — сказал он.

— Твои спешат?

— На минуту.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Лучше раньше.

Он хотел спросить что-то ещё.

Не успел.

Со стороны западного берега донёсся металлический удар.

Один.

Потом другой.

Будто закрывали тяжёлые двери.

Я знал этот звук.

Затворы.

Подготовка орудий.

В четыре десять собаки снова залаяли.

На этот раз коротко.

Одна замолчала после резкого визга.

Лаптев поднялся.

Климов вышел во двор.

— Что там?

Часовой пожал плечами.

— Огни на том берегу.

Я подошёл к окну.

Над Бугом лежала темнота.

В ней двигались едва заметные точки.

Появлялись.

Исчезали.

Снова появлялись ниже.

Сигналы.

Или прикрытые фонари.

Климов вернулся.

— Всем быть на местах.

Голос у него был спокойный.

Но слишком спокойный.

Так говорят люди, которые уже испугались и не хотят, чтобы страх стал общим.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Лаптев, обращаясь ко мне, — что происходит?

Я посмотрел на него.

Можно было ответить:

«Через несколько минут начнётся война».

Можно было назвать дивизию, направление удара, время первого залпа.

Это уже ничего не меняло.

Но сказанное вслух потребовало бы объяснений.

А объяснения оставались опаснее молчания.

— Отойди от окна, сержант.

Он не спросил почему.

Сделал шаг назад.

Климов услышал.

— Что вы заметили?

— Если это прожекторы или сигналы, окно станет хорошим ориентиром.

Он посмотрел на тёмный прямоугольник.

— Голубев, закрой ставни.

Молодой боец подошёл.

— Не перед окном, — сказал я. — Сбоку.

Голубев остановился.

Переместился к простенку.

Закрыл одну створку.

Потом вторую.

Климов смотрел на меня.

Ничего не сказал.

В четыре двенадцать через пол прошла слабая дрожь.

Не взрыв.

Двигатели.

Много двигателей за рекой.

Лаптев тоже почувствовал.

— Машины?

— Не только.

Я встал.

Застегнул кобуру.

Проверил, свободно ли выходит ТТ.

— Лаптев.

— Я, товарищ старший лейтенант.

— Людей от наружной стены. В коридоре не собираться. Вёдра перенести глубже.

Он повернулся к бойцам:

— Голубев, Кравченко — воду за внутреннюю стену.

Они сразу взялись за ручки.

Климов спросил:

— На каком основании?

— На основании того, что через наружную стену пришла вибрация от тяжёлых двигателей.

— Это могут быть учения.

— Тогда вернём вёдра обратно.

Он секунду смотрел на меня.

— Делайте.

Никто не спорил.

Не потому, что поверили в нападение.

Потому что мои действия не требовали веры.

Только нескольких шагов.

В четыре четырнадцать западное небо вспыхнуло.

Сразу в нескольких местах.

Низко.

Ровно.

Не молния.

Я увидел белые точки у горизонта и понял, что снаряды уже в воздухе.

— Ложись!

Не «ложитесь».

Не «всем укрыться».

Одно слово.

Я схватил Лаптева за плечо и рванул вниз.

Климов успел повернуться.

Голубев стоял с ведром в руках.

Первый снаряд ещё не долетел.

На одну короткую секунду крепость оставалась целой.

Я увидел всё сразу.

Климова у двери.

Лаптева под моей рукой.

Голубева с полным ведром.

Каплю воды, сорвавшуюся с края и зависшую в воздухе.

Женский силуэт в освещённом окне напротив.

Рубашку на верёвке.

Мальчишескую палку у стены.

Потом мир ударил.

Не загрохотал.

Именно ударил.

Воздух превратился в твёрдую стену.

Пол пошёл вверх.

Кирпичное здание вздрогнуло всем телом.

Стёкла вылетели внутрь. Осколки прошли над нами с сухим, почти лёгким звоном.

Где-то рядом разорвался второй снаряд.

Погас свет.

Потолок треснул.

Посыпалась штукатурка.

Голубева отбросило к стене.

Ведро вылетело из рук, ударилось о пол, перевернулось. Вода растеклась по кирпичам.

Лаптев попытался подняться.

Я прижал его.

— Лежи!

Третий взрыв оказался ближе.

Дверь сорвало с одной петли.

В коридоре закричали.

Крик сразу утонул в новом грохоте.

Кто-то бежал.

Кто-то звал мать.

Кто-то кричал:

— К оружию!

Потом:

— Пожар!

Потом уже ничего нельзя было разобрать.

Звук исчез.

Остался высокий звон.

Мир двигался без голоса.

Я видел, как Климов открыл рот.

Как Лаптев что-то крикнул мне.

Как по стене пошла трещина.

Как со стола медленно упал стакан и разбился.

Потом слух вернулся весь сразу.

Рёв.

Треск.

Стон кирпича.

Свист осколков.

Детский плач.

Ржание лошадей.

Грохот следующего залпа.

Я поднялся на колено.

— Все целы?

Лаптев потрогал голову.

— Цел.

Голубев лежал у стены.

Двигался.

Климов стоял, держась за косяк. По щеке текла кровь.

— Голубев!

Молодой боец открыл глаза.

— Я…

— Руки, ноги?

Он пошевелил.

— Цел.

— Тогда в сторону от двери.

Лаптев посмотрел на меня.

Ждал.

Не потому, что я был его прямым командиром.

Потому что остальные ещё пытались понять, что произошло.

— Воду поднять, что уцелела. Раненых за внутреннюю стену. У окон не стоять.

Голос звучал спокойно.

Я сам не чувствовал спокойствия.

Сердце билось в горле.

Во рту появился металлический вкус.

Но тело знало, что делать раньше головы.

Климов вытер кровь рукавом.

— Это война?

Я посмотрел на него.

— Да.

Он закрыл глаза на долю секунды.

Потом снова стал дежурным офицером.

— Открыть оружейную!

Ключ находился у него.

Именно там, где должен был находиться.

Два бойца бросились к двери.

Новый разрыв потряс здание.

Один упал.

Второй поднял его за ремень.

Лаптев взял полное ведро.

— Куда, товарищ старший лейтенант?

Из коридора в комнату ворвался человек.

Гимнастёрка горела на спине.

Он бежал, не понимая куда.

Я сорвал с койки одеяло.

— Сюда!

Накрыл его.

Сбил на пол.

Лаптев вылил часть воды на ткань.

Пламя зашипело.

Запахло палёной шерстью и кожей.

Человек кричал.

Я прижал одеяло плотнее.

— Держи ноги!

Голубев схватил.

Огонь погас.

Половины ведра не осталось.

Вот зачем была вода.

Не для крепости.

Для одного человека.

Пока для одного.

— Остальное не трогать без нужды, — сказал я. — Фляги собрать.

Лаптев кивнул.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

Он уже не смотрел на Климова.

Смотрел на меня.

Не потому, что Климов перестал быть офицером.

Потому что в эту минуту я находился ближе к следующему правильному решению.

В коридоре лежал часовой.

Осколок вошёл под ключицу. Кровь быстро пропитывала гимнастёрку.

Я опустился рядом.

Пульса не было.

Винтовка лежала под рукой.

Мосина.

Затвор закрыт.

Подсумок на ремне.

Я снял винтовку с мёртвых пальцев.

Проверил магазин.

Пять патронов.

Взял подсумок.

Мёртвому они больше не понадобятся.

Климов увидел.

— Ваш ТТ?

— Семнадцать патронов. Винтовка надёжнее на расстоянии.

Он не спросил, откуда я знаю оружие.

Время вопросов закончилось.

Снаружи горела казарма.

Сквозь дым были видны люди.

Кто-то выпрыгивал из окна второго этажа.

Кто-то бежал босиком.

Женщина тащила ребёнка, закрывая его голову руками.

На верёвке всё ещё висела маленькая рубашка.

Ударная волна сорвала один рукав.

Ткань трепетала в горячем воздухе, будто продолжала махать кому-то вслед.

Около столовой поднялся огонь.

Там, где вечером повар обещал государственную кашу.

Со стороны госпиталя несли раненых.

Бидон с молоком лежал на боку.

Белая струя текла по кирпичам и смешивалась с кровью.

Утро ещё не наступило.

Мир уже закончился.

— Товарищ старший лейтенант!

Лаптев стоял у пролома в коридорной стене.

— Что?

— Движение со стороны ворот!

Я подошёл, не высовываясь.

В дыму ничего не было видно.

Только обломки.

Огонь.

Бегущие фигуры.

Грохот артиллерии продолжался, но удары начали расходиться по глубине.

Немецкая пехота уже должна была двигаться к крепости под прикрытием собственного огня.

До без четверти пять оставалось меньше получаса.

— Двоих сюда, — сказал я. — Остальным оружие и патроны. Без цели не стрелять.

Лаптев повернулся:

— Голубев, Кравченко — к товарищу старшему лейтенанту! Остальным за боеприпасами!

Люди двинулись.

Никто не спросил, имею ли я право командовать ими.

Три кубаря объясняли звание.

Всё остальное объяснял мой голос.

Я говорил негромко.

Называл людей.

Давал каждому одну задачу.

Не рассказывал, как удержать крепость.

Только что делать в следующие тридцать секунд.

— Лаптев, левый сектор.

— Есть.

— Голубев, смотри за дверью. Не высовывайся.

— Есть, товарищ старший лейтенант.

— Кравченко, патроны считать. Обоймы держать сухими.

— Есть.

Климов вышел из оружейной с двумя винтовками.

Посмотрел на нас.

Понял, что группа уже сложилась.

Не обиделся.

В бою хороший офицер не защищает своё самолюбие от человека, который помогает людям выжить.

— Бессонов, — сказал он. — Этот участок берёте?

— Беру.

— Лаптев остаётся с вами. Я к воротам.

— Не через двор. Вдоль внутренней стены.

Он кивнул.

— Понял.

И ушёл, пригнувшись под новым свистом.

Лаптев проводил его взглядом.

Потом посмотрел на меня.

— Что ждём, товарищ старший лейтенант?

Я приложил щёку к прикладу.

Сквозь дым со стороны разрушенного прохода донёсся чужой голос.

Немецкий.

Короткая команда.

Ответили сразу несколько человек.

В проломе мелькнула серая каска.

За ней вторая.

Я положил палец на спуск.

— Теперь уже их, сержант.

И крепость открыла огонь.