Ненужная жена дракона. Игра на развод

Это я поняла вчера ночью, пока считала на пальцах. Меня не выпустят, пока я нужна роду для ритуала. Я нужна роду, пока меня видят дома. Меня видят дома, пока я делаю что-то, чего без меня не обойдутся. Значит, мне нужно вбить себя в расписание замка крепче, чем гвоздь в подошву.

Эльна достала из-под передника связку ключей.

— Подвал под лестницей, — сказала она. — Там сухо. Стол есть, но кривой. Скамью принесу сама. Замок на двери я тебе не открою без приказа леди Инессы.

— Откроешь, — я взяла медный ключ, — когда увидишь, сколько людей ко мне придет без очереди к Инессе.

Она качнула головой.

— Ты еще не поняла, Тавия. У нас тут не бывает «без очереди к леди». У нас тут всегда — через леди.

— А у меня будет без нее.

Шаги на лестнице были тяжелые, мужские, и Эльна торопливо забрала книгу. Варден вошел в подвал, не постучав. На его рукаве висела мокрая трость, на сапоге — налипший рыжий лист. Пахло конюшней и холодной водой.

Он увидел связку ключей у меня в руке и не спросил, чья она. Сказал только:

— У тебя нет права прикасаться к замку аптечной.

Я повесила ключ обратно на гвоздь у двери и повернулась.

— У меня нет. У тебя — есть. Позови Марвена, пусть снимут замок и отдадут мне ключ по бумаге. Я подожду в коридоре.

Он смотрел на меня долго. Я выдержала.

— Завтра, — сказал он.

— Завтра, — повторила я. — С подписью леди Инессы.

Он вышел, и я слышала, как его шаги на лестнице стали тише, будто он перестал стараться их слышать сам. Эльна молча убрала со стола кружку с чаем, и я поняла — мне дали первый рубеж. Не ключ. Понимание, что ключ будет мой. Потому что без меня аптечная у Инессы не живет.

Подвал пах сырой штукатуркой и старым тряпьем. Я втащила туда кривой стол сама, пока Эльна варила в кухне свой бесконечный отвар для подагры леди Инессы. Стол поддался на третьем рывке, ножка хрустнула и подровнялась о каменный порог. Скамью я нашла у стены — короткую, с выщербленным сиденьем, но твердую. Вода в кувшине была ледяная, из колодца во дворе, и пахла ржавым железом.

Первый больной пришел через два часа. Кухарка привела мальчишку-посудомойку с обожженной кистью — лизнул котел, когда проверял, не остыл ли суп для леди.

— Вот, — сказала кухарка, — леди Инесса занята. Сделай, что сможешь.

Мальчишка смотрел на меня исподлобья, не плакал, только сжимал зубы. На коже вздулись белые пузыри, у большого пальца лопнул один, и оттуда сочилось прозрачное. Я размотала свой поясной платок, смочила его в кувшине, потом — в котле с холодной кашей на жаровне. Прижала к ладони. Мальчишка зашипел.

— Терпи, — сказала я. — К утру не будет волдыря.

Кухарка смотрела, как я работаю, и молчала. У нее самой под фартуком тяжело ходил восьмой месяц, и она это знала, и я это знала, и обе делали вид, что не знаем.

— Если что ночью — приходи, не стучись, — сказала я ей. — Дверь будет открыта.

Она кивнула и увела мальчишку. Я вымыла руки в остывшей воде, обтерла их о фартук и села записывать в свою тетрадь: «Ожог кисти, мальчик-посудомойка, лизнул котел, пузыри, лизать запретить. Бинт холщовый, вода колодезная. Прописать мазь из воска и льна на завтра».

Я писала и слышала, как наверху хлопнула дверь. Потом — шаги. Тяжелые, мужские, медленные. Варден прошел по коридору и остановился у моей двери, не заходя.

— Тавия, — сказал он через щель, — леди Инесса спрашивает, кто дал тебе право открыть прием в подвале.

— Эльна дала ключ, — ответила я, не поднимая головы от тетради. — Ты сказал — завтра. Завтра уже сегодня. Подпись леди Инессы я не видела. Если она хочет отобрать помещение, пусть пришлет Марвена с бумагой. Я не открою дверь без приказа.

Молчание. Потом — короткое:

— Я спрошу.

— Спроси, — сказала я. — И добавь, что у мальчишки-посудомойки волдырь. Это по ее части, если она до сих пор считает себя хозяйкой аптечной.

Шаги удалились. Я перевернула страницу. Написала второй пункт: «Жду подпись Инессы. Если не придет до полудня — запишу в гильдейскую книгу, что леди отказала в помещении при наличии больного. Гильдия не любит таких отказов».

Замок на двери скрипнул. Я не обернулась. Эльна вошла тихо, поставила на кривой стол жестянку с мазью и кусок хлеба.

— От леди, — сказала она почти виновато. — Инесса сказала — пусть работает. Но каждый больной записывается в книгу замка, не в твою.

— Каждый больной записывается в обе, — сказала я. — В мою — потому что это моя гильдейская практика. В замковую — потому что без нее вы не узнаете, кто умер. Сделаем копию на одной странице, чтобы леди было удобно проверять.

Эльна поджала губы. На верхней губе у нее осталась мука от утреннего теста.

— Ты понимаешь, что она не даст тебе жетон?

— Понимаю. Жетон мне даст гильдия, а не она. За экстренную практику. Она знает, что я подала вчера прошение.

Эльна села на скамью, осторожно, как на чужую кровать.

— Тебя выселят из аптечной через два дня, — сказала она тихо. — Инесса уже написала в совет, что ты принимаешь слуг без ее разрешения. Марвен готовит бумагу. Тебе останется лестница.

Я записала третий пункт: «Принять возможное выселение. Не отдать мазь и записи. Бумагу о выселении требовать с печатью, не словесно». Потом подняла голову.

— Эльна, — сказала я, — если Инесса меня выселит, кто примет ночью роды у кухарки?

Она отвела глаза.

— Брат Ойрен вызовет повитуху из деревни.

— Повитуха из деревни не знает, что кухарка третий день пьет отвар пустырника, который я ей дала. Повитуха из деревни не знает, что у кухарки была первая неудачная беременность год назад и шейка рыхлая.

Эльна молчала.

— Если хочешь, чтобы ребенок стражника дожил до утра, оставь меня в подвале. Если нет — забирай мазь, я пойду к Брату Ойрену сама и объясню ему про гильдейскую книгу и загубленную практику.

Она забрала мазь и ушла. Я доела хлеб, допила воду и записала последнее: «Жду ответа до полудня. Инесса выбирает между советом и мертвым ребенком в доме. Жетон придет сам».

Подвал пах остывшей кашей и лавандой от бинта, который я повесила сушиться над табуретом. Я записывала в тетрадь имя мальчишки-посудомойки и вдруг услышала, как в коридоре кто-то задержал дыхание. Не Эльна. Эльна дышит ровно, как старая лошадь. Этот дышал неровно, и я узнала этот сбой еще до того, как он постучал костяшкой о косяк.

Варден не вошел. Остановился в проеме, плечом к стене. На нем была та же куртка, что утром, но пояс сдвинут, будто он сам не заметил, как надел его криво. Пахло мокрой кожей, дымом и чужими духами, тонкими, сладкими, как у Инеи. Я отметила это и записала в голове отдельной строкой: «Пахнет Инеей. Не леди. Пахнет».

— Ты здесь живешь теперь? — спросил он. Не зло. Устало.

— Я здесь работаю. Живу в спальне, которую мне выделили по договору.

Он усмехнулся одним уголком рта. Усмешка не добралась до глаз.

— В спальне, которую ты у меня выторговала.

— У леди Инессы. У тебя в этом доме нет подписи под моими условиями. Только печать совета.

Он помолчал. Смотрел, как я макаю перо в чернила и вывожу дату. Ручка у меня была моя, из лавки, тонкая, с медным наконечником, и я не собиралась ее отдавать.

— Мальчишка, — сказал он наконец. — Как рука?

— До свадьбы доживет. До твоей — не знаю.

Он качнул головой. Не понял шутки, и хорошо. Я писала дальше, но сердце у меня стучало в ушах, потому что он стоял слишком близко, и я снова чувствовала его запах, и запах этот был неправильный, и от этого мне было хуже, чем если бы он пах просто грязью.

— У тебя кровь на рукаве, — сказала я, не поднимая глаз.

Он глянул на свой левый рукав. Там, у самого манжета, темнело узкое пятно.

— Это не моя, — сказал он.

— Я знаю, что не твоя. Я спрашиваю, чья.

Он не ответил. Отлепил плечо от стены, шагнул ближе. Остановился, не дойдя двух шагов. Я почувствовала, как у меня на запястье потеплела красная нить, тонкая, как паутина, и яростно сжала пальцы под столом. Тепло. Значит, он говорит правду. Кровь не его. Правда его, Вардена Арта, в том, что он стоит в подвале у чужой жены и пахнет чужой женщиной, и нить это знает, и молчит, и только греет кожу.

— Ты считаешь меня чудовищем, — сказал он тихо.

— Я считаю тебя человеком, который привел другую к нашему столу. У меня нет времени решать, чудовище ты или нет. У меня через час придет кухарка, и у нее схватки, и мне нужно вскипятить воду.

Он смотрел на меня долго, и я видела, как у него дрогнуло горло, когда он сглотнул. Мне стало его жалко на одну секунду, ровно настолько, чтобы разозлиться сильнее.

— Дай посмотрю, — сказал он и протянул руку к моей тетради.

Я отодвинула локоть.

— Нет.

— Тавия.

— Варден, — сказала я в тон ему. — Тетрадь моя. Кровь не твоя. Кухарка не твоя. Аптечная не твоя. Если хочешь что-то в этом доме потрогать — трогай подпись леди Инессы, она где-то у тебя в кабинете. Или трогай Инею. У нее, говорят, кожа мягче.

Он отступил. Я впервые видела, как Варден Арт отступает, не потому что ему приказали, а потому что ему некуда было шагнуть. Нить на моем запястье остыла, и это означало, что я сказала правду, и он это знал, и ему от этого стало хуже.

— Я пришлю дрова, — сказал он глухо.

— Не нужно. У меня есть жаровня.

— Я пришлю стражника к двери.

— У меня есть Эльна.

— Я пришлю тебе письменное разрешение на мост, — сказал он и сам осекся, потому что это уже было слишком, и мы оба это поняли.

— Пришли, — сказала я ровно. — С печатью. Без печати стража не выпустит, а я завтра хочу сходить в лавку за сухой мятой и чистой марлей. Если, конечно, леди Инесса не запретит мне покупать марлю для кухарки, которая рожает твоего стражника.

Он кивнул и вышел. Я досчитала до двадцати, слушая его шаги по лестнице, и только потом выдохнула. Тетрадка у меня в руках была мокрая от пота, и я стерла ладонь о фартук и дописала последнюю строку: «Варден приходил. Пах Инеей. Нить была теплой, значит, говорил правду. Правда в том, что он скучает по мне и не хочет, чтобы я это видела. Это не прощение. Это улика, что он все еще мой. Я его не звала».

Кухарка пришла вовремя, со схватками через каждые семь минут, и до утра я уже не выходила из подвала.

Кухарка родила в третьем часу ночи, когда за окном подвала не осталось ничего, кроме снега и собственного дыхания. Девочка вышла тихо, синяя, в пуповине, обмотанной вокруг шеи дважды. Я сняла петлю пальцами, перерезала, откачала слизь ртом, потому что тряпка замерзла на табурете. Кухарка плакала не от боли, от страха, и я держала ей голову, и говорила, что все, что уже, что дыши, слышишь, дышит.

Ребенок дышал. Хрипло, с хрипом, который я слушала как собственный грех, но дышал.

Эльна пришла на крик. Принесла чистую воду, полотенца, кусок козьего сыра, завернутый в тряпицу. Поставила все у двери, не вошла. Посмотрела на меня, на кухарку, на синюю девочку у груди, и сказала тихо:

— Я принесу печать совета.

Я кивнула. Это значило — Инесса отступает. Не прощает, не уступает, отступает по факту. Ребенок стражника, которого нельзя списать на повитуху из деревни, потому что половина двора уже знает, что я его приняла, и теперь любая смерть в этом доме запишется на мою или на ее совесть. Инесса выбрала совет.

Кухарка заснула. Я завернула девочку в полотенце, положила между матерью и стеной, чтобы не укатилась, и села на табурет. Руки у меня пахли кровью и околоплодными водами, и я впервые за сутки подумала о себе.

Он приходил. Пах Инеей. Нить была теплой.

Я стянула с запястья бинт, которым замотала руку кухарке, и посмотрела на тонкую красную полоску под кожей. Не кровь. След. Печать рода Арт, которую мне поставили в день свадьбы, и которая жжется, когда он врет, и теплеет, когда говорит правду. Правда его была в том, что он скучает. Это не прощение. Это улика, что он все еще считает меня своей, хотя сам привел другую к моему столу.

Я замотала запястье обратно. Улика подождет.

Утром в подвал спустился Брат Ойрен. Невысокий, в серой рясе, с медной печатью рода на груди, которая висела у него на кожаном шнурке, как у собаки ошейник. Лицо у него было то самое, монашеское, ровное, без морщин и без выражения, какое бывает у людей, которые слишком часто слышат чужую ложь.

— Живая? — спросил он, глядя на ребенка.

— Живая. Кухарка тоже. Мазь я не отдала. Эльна забрала.

Он кивнул. Сел на перевернутый ведро напротив меня, сложил руки на коленях. Пахло от него воском и сухой травой, и я подумала, что от него пахнет, как от этого дома должен пахнуть.

— Инесса просила передать, — сказал он, — что готова обсудить твои условия. До полудня.

Я посмотрела на часы на стене. Стрелка показывала половину девятого. Полдень через три часа.

— Какие условия? — спросила я, хотя знала.

— Отдельная спальня с замком. Ключ от аптечной комнаты. Допуск к твоим записям в архиве ключницы. Шесть лун.

Он перечислил ровно то, что я записала вчера в тетрадь, слово в слово, и я поняла, что Инесса читала через кого-то, или Эльна рассказала, или Брат Ойрен слышал через стену. Монашеский обет не позволяет лгать, но не запрещает слушать.

— Я приму, — сказала я. — Но добавлю пункт.

Он поднял бровь.

— Право подписи закупок трав от имени замка. Без согласования с Инессой. Я не буду покупать у Вересов.

Тишина повисла на две секунды, и я увидела, как у него чуть дрогнули пальцы на колене. Право подписи означало, что я вхожу в хозяйственную книгу дома, и Инесса теряет монополию на казну.

— Я передам, — сказал он.

— И последнее, — сказала я. — Письменное разрешение Вардена на мост. С печатью. Завтра мне нужна сухая мята и чистая марля.

Он встал. Печать у него на груди качнулась, и я услышала, как она тихо звякнула о медную пряжку.

— Письменное разрешение, — повторил он. — Не устное.

— Не устное, — подтвердила я. — Устное он мне уже обещал. Устное я уже слышала.

Он кивнул и ушел. Я осталась с кухаркой и синей девочкой, которая спала, уткнувшись в материнский локоть, и дышала ровно, и хрип в ее дыхании становился тише с каждой минутой.

Через два часа пришла Эльна с ключом на медном кольце и связкой бумаг. Ключ был от комнаты в восточном крыле, маленькой, с окном на конюшню. Бумаги были копия договора с печатью совета, разрешение на аптечную с моей подписью, и пропуск в архив ключницы на мое имя.

— Права подписи нет, — сказала Эльна тихо. — Инесса отказала.

Я спрятала ключ под бинт на запястье, рядом с красной нитью, и поднялась в восточное крыло. Семнадцать ступеней вниз, девятнадцать наверх — лестница в чужом доме всегда короче к комнате и длиннее от нее.

Комната оказалась меньше, чем я ждала. Кровать узкая, застеленная серым сукном, тюфяк проминался под коленом, когда я присела проверить. Стол у окна, табурет, умывальник с трещиной на фаянсе, крюк для платья и маленький замок в двери, к которому мой ключ подошел с тихим сухим щелчком. Окно выходило на конюшню, и внизу, в стойле, фыркнула лошадь, и я узнала голос — серый мерин Вардена, которого он никому не отдавал.

Я закрыла дверь, повернула ключ дважды и села на кровать. Из-под тюфяка торчала бумажка, серая, заломленная; я вытащила, развернула. Расписка ключницы прошлому аптекарю о поставке сухой мяты с печатью Вересов. Чужие руки, чужие счета, мой тюфяк. Это не случайность. Это чей-то архив, спрятанный под матрасом от хозяйских глаз. Инеесса выселила отсюда прежнюю ключницу, и та оставила себе хвост.

Я сунула расписку за пазуху, к ключу, и спустилась вниз. На третьей ступени меня перехватил Рос. Конюх выглядел так, будто не спал двое суток, пах лошадиным потом и холодной водой, но в глазах стояло то выражение, которое я у него знала: он узнал что-то, что стоит денег.

— Леди просила передать, — сказал он, не здороваясь, — что ключ от восточной выдан, и чтоб вы до обеда не выходили из крыла. Марвен у моста. Видел, как стражник сверял бумаги.

Это означало, что Инесса проверяет, пустят ли меня в Нижний город по моему письменному разрешению, которого еще нет. Она хотела поймать меня на первой попытке переправы без печати и списать это как нарушение условий. Я сжала локоть Роса и посмотрела ему в лицо.

— Какой стражник?

— Молодой, без шрама. Из новых. Я его вчера у конюшни не видел.

Я кивнула. Значит, подмена. Обычного стража у моста заменили на человека Марвена, чтобы тот первый зафиксировал, что жена лорда пошла в город без подписи. Шесть лун, шестой пункт договора, и любой шаг без печати — это клетка, которая записывает каждый мой шаг.

Рос ждал, не уходя. Я достала из-за пазухи расписку, показала ему, не разворачивая.

— Сунь под третий камень от кормушки, где сено меняют. Если спросят — ты ее не видел.

Он взял, не глядя, сунул за голенище. Пахнуло навозом и мокрой кожей. Когда он ушел, я осталась стоять на лестнице и впервые подумала, что в этом доме у меня есть кто-то, кроме кухарки и ее синей девочки.

До полудня я должна была сидеть в комнате. Это тоже было написано где-то в условиях, я чувствовала это по тому, как Инесса выбирала время. Утро — это слуги, обед — совет, вечер — Варден. Если я выйду до полудня, меня запишут как нарушительницу. Если после — как просительницу. Любой мой шаг в эти три часа будет стоить мне одного из шести пунктов, которых я еще не получила.

Я вернулась в комнату, заперла дверь и села за стол. Нашла в ящике огрызок карандаша, обрывок бумаги. Стала считать.

Шесть пунктов, которые я записала вчера в тетрадь: отдельная спальня с замком — получила; ключ от аптечной — получила; допуск к моим записям — получила; шесть лун проживания — это срок, не пункт; право подписи закупок трав — отказано; письменное разрешение Вардена на мост — не пришло.

Четыре из шести в руках. Два в долгу. Инесса думала, что я успокоюсь на четырех. Она не знала, что я никогда не успокаиваюсь на четырех, потому что четыре — это клетка с двумя дырами, и через любую дыру можно вытащить меня за волосы.

В дверь постучали. Негромко, два раза, с паузой. Так стучал Марвен, когда приходил с бумагами.

Я не открыла. Подошла к двери, положила ладонь на замок, и сказала тихо:

— Если от Инессы — оставьте под дверью.

Тишина. Потом голос Марвена, ровный, как линейка:

— От лорда Вардена. Письменное разрешение на переправу через мост. С печатью.

У меня перехватило дыхание на полсекунды. Я не ждала этого сейчас. Я ждала это завтра, через спор, через совет. Варден подписал разрешение сам, без Инессы, без совета, до полудня, до того, как Инесса успела подставить мне стражника.

Я открыла дверь. Марвен стоял с белым конвертом, запечатанным красным воском. Печать Вардена — драконья лапа с короной — была свежей, воск еще блестел.

Я взяла конверт, не касаясь его руки.

— Кто подписал?

— Лорд Варден. Лично. Сегодня на рассвете.

Я кивнула и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, вскрыла конверт пальцем. Разрешение было написано его рукой, я узнала бы ее из тысячи: крупный наклон, буква «д» с длинным хвостом, подпись без завитков. «Жене моей Тавии Эр-Ларт разрешено переправляться через мост для закупки лекарственных трав и материалов. Сроком на шесть лун. Печатью рода Арт скреплено». И подпись, и печать, и дата — сегодняшнее утро.

Я положила бумагу на стол, рядом с огрызком карандаша, и села на кровать. Нить на запястье под бинтом была теплой, не горячей. Правда. Он не врал. Он действительно хотел, чтобы я ушла в город, и он не хотел, чтобы меня при этом поймали.

Это не прощение. Это первый шаг человека, который понял, что держит в клетке не вещь, а лекаря, без которого в его доме не будет ни одного здорового ребенка. Инесса считала мои руки. Варден считал мои руки иначе. И пока он считал — я могла выходить.

Я взяла ключ, повернула его в пальцах. Медь была холодной и пахла чужим домом.

— Передай Инессе, — сказала я, — что следующий ребенок в этом доме будет стоить ей дороже, чем право подписи. И что я не уеду, пока не получу все шесть пунктов. У меня есть шесть лун и девочка, которая дышит.

Эльна ничего не сказала. Я закрыла дверь подвала на ключ, впервые за двое суток, и пошла по лестнице наверх, считая ступени. Семнадцать. Я запомнила.