Невеста по контракту. Без права на мужа

Теперь я дописала: «Позвонить Маргарите до десяти. Узнать диагноз. Если инфаркт — отложить подпись протокола по международной лицензии в ЕАПВ. Если инсульт — отложить все». Подчеркнула «все» дважды. Дальше шли миноритарии, и каждый телефонный номер я обвела кружком, чтобы не перепутать с бытовыми делами, которых в этом блокноте быть не должно. Зинаида Петровна — круг, Ольга Дмитриевна — круг, Нина Павловна — круг. Рядом с каждым я поставила дату последнего контакта: пятнадцатое октября, шестнадцатое, пятнадцатое. Три человека, восемнадцать процентов акций, двадцать дней до истечения срока подачи коллективного иска, и одна нотариальная доверенность от каждой, которую я обязана получить лично, потому что курьерскую доставку документов по доверенности трастовый управляющий Тимофей Барсуков оспорит как ненадлежащий способ вручения, и будет прав.

Из кухни потянуло кофе и подгоревшим тостом. Я посмотрела на часы — без четверти девять. По регламенту, который я сама себе написала в первый день после регистрации брака, я не должна была появляться на кухне раньше девяти, и Илья не должен был появляться в моей половине квартиры без стука. Регламент висел на холодильнике, под магнитом в виде елки, который я привезла из Марьиной Рощи. Я вышла в коридор, заперла свою дверь на два оборота и пошла к нему.

Он сидел за столом в темно-синей рубашке с закатанными рукавами и читал что-то на планшете, рядом стояла чашка и блюдце с одиноким тостом. Женского голоса в квартире больше не было — видимо, домработница, которая приходит по четвергам, уже ушла через черный ход. Я остановилась в дверном проеме. Он поднял глаза, отложил планшет.

— Доброе утро. У тебя перевязан палец.

Я посмотрела на свою правую руку. Бинт, который я наложила вчера вечером на ожог от крышки мультиварки, сполз и теперь держался на одном узле. Я перехватила его левой рукой, подтянула.

— Ожог. Не страшно.

— У тебя в аптечке нет пластыря. Я посмотрел.

Я не стала отвечать, что пластырь есть в ящике у раковины, потому что это была бы ложь, а он все равно уже посмотрел. Я прошла к столу, налила себе кофе из его машины — большую чашку, черный, без сахара, как привыкла за три дня в этой кухне. Стоя спиной к нему, я сказала:

— Мне нужно в Боткинскую. Лев Аркадьевич в реанимации.

Он не спросил зачем. Сказал:

— Я отвезу. У меня машина внизу, ты все равно не вызвала такси.

Я обернулась. Он смотрел на меня тем взглядом, от которого у меня каждый раз сжималось что-то в солнечном сплетении: спокойно, без нажима, но с такой очевидной готовностью помочь, что отказ казался бы не упрямством, а неблагодарностью. Я подумала о пробке на Садовом, о том, что на своей машине я буду через сорок минут, а на его — через двадцать пять. О том, что в кармане у меня лежит его ключ от этой квартиры, который уже не подходит к замку, и это означает, что мне придется идти к управдому Антонову и выяснять, на каком основании сменили личинку без моего уведомления. О том, что если я сяду к нему в машину, мы будем в замкнутом пространстве тридцать минут, и я не знаю, о чем мы будем говорить, а он, скорее всего, будет молчать, и от этого молчания мне будет хуже, чем от любого вопроса.

— Хорошо, — сказала я. — Только не в подземный паркинг. Я хочу выйти через двор.

Он встал, забрал свою чашку, вылил остатки кофе в раковину, ополоснул. Я заметила, что он это делает тщательно, будто выполняя пункт несуществующего регламента. Мы вышли вместе. У лифта я увидела герань, которую вчера оставила на полу, — горшок был сдвинут, земля в нем сырая, значит, кто-то из соседей ее полил.

В машине я села на переднее сиденье, потому что на заднем в этой машине ездят либо с водителем, либо с теми, кому не доверяют, а я пока не знала, к какой категории себя отнести. Он завел мотор, выехал на Малую Бронную. Молчал. Я тоже молчала. Через семь минут он сказал:

— Вчера вечером приходила Калинина. Помощница мамы. Оставила в квартире записку. Я прочитал.

Я не ответила. Смотрела, как за окном проплывает Патриарший, и думала о том, что если он прочитал записку, то знает, что меня выселяют из второй спальни под предлогом «хранения корреспонденции трастового характера», и это означает, что он либо встанет на сторону матери, либо промолчит, и в обоих случаях я останусь с задачей, которую мне придется решать самой.

— Ты не обязана была это находить, — сказал он. — Я попрошу Антонова вернуть личинку.

Я посмотрела на него. Профиль, скула, линия челюсти, тень от ресниц на щеке. Я сказала:

— Не проси. Я сама напишу претензию. Это мой договор, мой замок, мой почерк.

Он кивнул. Мы подъехали к Боткинской. Он остановился у третьего подъезда, там, где обычно останавливаются скорые.

— Я подожду, — сказал он.

— Не надо. Я не знаю, сколько буду.

— Я подожду.

Я вышла, не оглядываясь. У входа в приемное отделение пахло хлоркой и холодным осенним воздухом. В кармане у меня лежал блокнот с тремя обведенными кружком номерами телефонов, ключ от чужой квартиры, который ни к чему не подходил, и его визитка, которую я нашла в ящике тумбочки утром, с от руки написанным номером личного телефона. Я подумала, что если бы он не написал этот номер, я бы звонила ему через секретаря, и это заняло бы лишние двадцать минут, которых у меня не было.

В приемном покое Маргарита Лесникова сидела на пластиковом стуле под лампой дневного света и пила воду из одноразового стаканчика. Увидела меня, встала, одернула халат.

— Инфаркт. Состояние средней тяжести. В кардиореанимации, к нему пока никого не пускают.

Я села рядом с ней, положила блокнот на колени, открыла на нужной странице.

— Маргарита Леонидовна, мне нужна одна вещь от вас. Не как юристу. Как ученому. Научный протокол по международной лицензии в ЕАПВ, срок истекает двадцать восьмое декабря. Если Лев Аркадьевич подпишет его сегодня-завтра, мы успеваем подать заявку. Если нет — лицензия сгорает, и патент П-447/24 остается без международной защиты. Это означает, что любая лаборатория в Евросоюзе сможет воспроизвести метод без нашего согласия. Вы это понимаете лучше меня.

Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то на иностранном языке, потом сказала:

— Он в кардиореанимации. Вера Дмитриевна, я не могу его сейчас спрашивать.

Я кивнула. Закрыла блокнот. Положила руку ей на плечо. Ладонь у меня была холодная, от нее шел запах его кофе.

— Я не прошу сейчас. Я прошу — когда его переведут из реанимации в палату, сообщите мне. Я приеду с документами. Я подожду столько, сколько нужно. Но мне нужно знать, что вы на моей стороне.

Маргарита кивнула. Я встала, пошла к выходу. У дверей приемного покоя остановилась, достала телефон и набрала Нину Павловну.

— Нина Павловна, это Вера. Звоню узнать, дочь Ольги Дмитриевны вышла на связь.

— Вера, дочь Ольги Дмитриевны вчера вечером написала мне в WhatsApp. Цитирую: «Нина Павловна, прошу принять к сведению, что моя мама Ольга Дмитриевна находится под давлением со стороны неустановленных лиц и я как законный представитель по доверенности запрещаю любые контакты с ней по вопросам, не связанным с лечением». Я ответила, что мы не нарушаем закон. Она не ответила.

Я записала слово в слово. Поблагодарила. Вышла на улицу. У подъезда стояла его машина, и в ней сидел он, и на переднем сиденье лежал мой саквояж, который я забыла в квартире. Он привез его, пока я была внутри. Я села, положила саквояж на колени, открыла, проверила — конверт без обратного адреса на месте, доверенность от Ильи на месте, копия акта приема-передачи ключей с припиской Барсукова на месте, блокнот с тремя кружками на месте.