Нежеланная жена дракона

Ленна опустила ресницы, и это движение было отрепетировано перед зеркалом. Арт сжал челюсть, но не ответил; я видела, как его пальцы побелели на ножке кубка.

— Клятва будет дана, — сказал он наконец.

Кейн поднял голову от тетради и кашлянул в кулак.

— Если позволите, лорд. По уставу дома клятва требует общего обеда и совместной трапезы. Без совместной трапезы обход считается нарушенным, а контракт — утратившим силу.

Это была ловушка, и я увидела, как Ленна чуть повернула перстень к свету, чтобы камень блеснул в мою сторону.

— Хорошо, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим, слишком ровным. — Тогда начнем.

Я поднялась и обошла стол к буфету, где на подносе стояли три миски отвара, который я варила с утра для Тоби. Запах полыни и меда был таким густым, что его нельзя было спрятать за специями. Я поставила миску перед Тиреном, миску перед Ленной, миску перед Артом.

— Это лечебный отвар, — сказала я. — Полынь, мед, корень лопуха. Пьется натощак, по три глотка. Если кто-то из совета нездоров, отвар смягчит последствия.

Тирен посмотрел на миску, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла прочесть сразу. Ленна подняла свою двумя пальцами и понюхала.

— Милая забота, — сказала она. — Но мы здесь не для того, чтобы нас поили.

— А для чего? — спросила я.

— Для того, чтобы вы, наконец, заняли место, которое вам положено, — она поставила миску обратно на поднос. — Место гостьи, которая благодарит за кров.

Тирен не тронул свою миску, но и не отодвинул. Арт посмотрел на меня поверх своей, и я прочла в этом взгляде не злость, а какую-то усталую просьбу не начинать войны за столом.

Я взяла его миску и подвинула обратно к нему.

— Пейте, лорд, — сказала я тихо. — Я не отравительница, и весь дом это знает. А те, кто не знает, пусть посмотрят, как пьет глава рода.

Арт взял миску, и печать на моем запястье вспыхнула так, что я втянула воздух сквозь зубы. Он поднес край к губам и сделал три глотка. За ним Тирен, помедлив, тоже поднял свою. Ленна осталась с пустыми руками, и перстень на ее пальце вдруг стал выглядеть дешево.

Кейн закрыл тетрадь, и я услышала, как у него хрустнули пальцы.

— Отвар принят, — сказал он сухо. — Клятва назначается на завтра, восемь утра, после обхода. Обход ведет госпожа Риана как мать северного крыла.

Я села обратно, и Тоби подвинул ко мне мою миску. Я отпила глоток и почувствовала, как полынь горчит на языке и на сердце. Завтра в восемь утра мне нужно будет войти в ритуальную комнату и потребовать у мужа клятву, которую он должен был дать четыре года назад. Я не знала, выдержу ли я его голос в тишине ритуальной.

Ленна поднялась из-за стола, и Арт впервые за обед посмотрел ей вслед. Я заметила, как дрогнул его кадык, и поняла, что это не ревность, а жалость, а жалость хуже ревности. Печать на моем запястье медленно остывала, и я сжала край скатерти, чтобы не выдать, как сильно у меня трясутся пальцы.

Стук в дверь лечебницы раздался до рассвета, когда Мейра обычно варила кашу на общую кухню, а слуги еще не успевали надеть чистые фартуки. Я откинула одеяло, и Тоби на соседней койке свернулся в тугой клубок, как будто стук его разбудил, но он только сильнее вжался в стену. Я натянула серое платье прямо на рубашку, потому что Ирса еще спала на тумбочке у двери, засунув руки под передник.

За дверью стоял не Арт и не Кейн. Там стояла Мейра с медным кувшином в одной руке и тетрадкой в другой, и ее седые волосы были убраны так туго, что лицо стало похоже на чистый костяной замок.

— Госпожа, — сказала она, и голос у нее был тот самый, каким она отчитывала меня в детстве, когда я лила суп на скатерть. — Общая кухня к восьми не поднимется. Кейн запер кладовую на ночь и забрал ключ. У вас девять ртов в северном крыле и две лавки пустые.

Я взяла у нее кувшин, заглянула внутрь. Теплая вода, плавающие крошки хлеба, немного топленого масла, которое застыло у стенки желтыми лепестками. Этого хватало на завтрак для Тоби, но не для девятерых.

— Мейра, — сказала я тихо, — у вас ключ от черного хода. Вы можете пройти по переходу в кладовую общей кухни, пока Кейн спит.

Она моргнула, и в этом моргании я увидела двадцать лет службы и одну привычку не нарушать устав.

— Могу, — сказала она. — Но тогда Кейн утром запишет меня в тетрадь как нарушительницу. А я ключница, мне без места нельзя.

— Я запишу вас как свою помощницу по контракту, — сказала я. — Утром отнесу запись в совет. Кейн не посмеет поднять тетрадь против хозяйки крыла.

Она помолчала, и я видела, как у нее дернулась щека. Это была не храбрость и не трусость, это была привычка держать крышу, пока хозяин пьян. Я знала эту привычку по матери.

— Идите, — сказала я. — И возьмите в общей кухне ржаную муку и соль. Я подпишу расход.

Она ушла, и я слышала, как по черному ходу осторожно ступают ее валенные сапоги, а потом стало тихо. Тоби сел на койке и смотрел на меня сквозь волосы, как зверек через ветки.

— Мне страшно, — сказал он вдруг, и голос у него был совсем маленький.

Я подошла, села рядом, и он прижался плечом к моему боку. Печать на моем запястье была теплой, но не жгла; кажется, она узнавала его кровь.

— Мне тоже, — сказала я. — Поэтому идем работать.

Я разожгла жаровню, поставила котелок с водой. Из своего саквояжика, который я не выпускала из рук четыре года, достала банку с засушенной мятой, маленький узел с шалфеем, завернутый в промасленную бумагу, и плошку с густым медом, который мне подарила травница в изгнании за последнюю перевязку. Этого хватало, чтобы сделать отвар от лихорадки, кашель успокоить и боль в желудке снять, если не жадничать. Я не собиралась жадничать.

Когда Мейра вернулась, она несла два мешка. Один с ржаной мукой, второй с солью и маленьким свертком, в котором я нашла кусок копченого сала и три головки лука. Она положила это на стол и разогнула спину так, что хрустнуло в пояснице.

— Кладовая пустая, — сказала она тихо. — Не только для вас. Для всего северного крыла. И для части южного. Кейн четыре года списывал расход на вино для гостей и на жалование Ленне Тарг.

Я замерла. Этого в накладных я вчера не видела. Я видела подделку по лечебнице, но не по кухне.

— Вы видели расходы на вино? — спросила я.

— Видела, — она отвела взгляд. — Я ключница, мне отчеты идут через руки. Я молчала четыре года, потому что боялась Каэла.

Каэл. Дядя Арта по матери. Тот, ожог чьей печати я уже видела на Олвене, втором мальчике в палате. Две печати на двух детях из одного рода. Я записала имя пальцем на столешнице, воображаемой буквой, чтобы Мейра не увидела, насколько я испугана.

— Спасибо, — сказала я только. — Идите, Мейра. Если Кейн спросит про ключ, скажите, что утром открывала кладовую по приказу хозяйки крыла.

Она ушла, и я осталась одна у жаровни. Котелок начал тихо посвистывать, и от пара повеяло мятой, как от изгнания.

Я сняла свой серый передник, повесила его на гвоздь у двери, достала чистый, белый, который мне вернула Ирса вчера вечером. Этот передник я сшила сама четыре года назад, в последнюю неделю дома. Он пах прежней лечебницей, матерью и чуть-чуть полынью. Я завязала его так туго, что ткань затрещала на талии, и пошла будить службу.

Ирса уже стояла у двери с кувшином и мылом в руках, и по глазам было видно, что она слышала каждое слово.

— Копченое сало с луком на сковороде, — сказала я ей, — сразу, пока Кейн не пришел. И третье: ржаную кашу на воде, на всех, кто встанет к восьми. Из своего кармана я платить не буду, я запишу расход в свою тетрадь и отнесу в совет. Если меня спросят, кто позволил, отвечу: мать северного крыла позволила.

Ирса кивнула, и щека у нее дернулась, как у Мейры, та же привычка, выданная одним родом. Она ушла на общую кухню, а я вернулась в лечебницу.

Тоби уже не спал. Он сидел на койке, обхватив колени, и смотрел на жаровню.

— Тоби, — сказала я, садясь перед ним на корточки, — сегодня к восьми утра здесь будет восемь человек. Ты мой помощник, ты отвечаешь за воду и за чистые миски. Без моей команды никому ничего не подаешь и никому ничего не рассказываешь. Если кто-то спросит про ожог, молчишь. Понял?

Он кивнул, и глаза у него были такие, будто он впервые узнал, что у него есть работа.

К восьми утра в лечебницу пришли семеро. Двое из них пришли сами, остальных привели товарищи. Я раздала миски, Ирса поставила сковороду с салом и луком на отдельный стол, запах поплыл по коридору. Кейна не было, и от этого в комнате было немного больше воздуха.

Арт появился без стука. Я услышала его шаги в коридоре, услышала, как остановились, и подняла голову. Он стоял в дверях в темной рубашке, без перстня, без печати, и смотрел не на меня, а на Тоби. На миску в руках мальчика. На то, как мальчик ел.

— Лорд, — сказала я ровно. — Обход в девять. Каша и сало для всех больных, записанных в мою тетрадь. Расход подписан мной как хозяйкой крыла, прошу совет принять к сведению.

Он не ответил. Он смотрел, как Тоби макает хлеб в кашу, и у него дрогнула скула. Потом он вошел, сел на табурет у стены и положил руки на колени. Ладони у него были красные, и я впервые увидела на них мозоли. Не от меча, от письма. От того, что он четыре года вел эти поддельные книги сам.

Печать на моем запястье шевельнулась, но не обожгла. Она его узнала.

Я держала миску обеими руками и ела медленно, чтобы Тоби не торопился. Каша была жидкая, солью я не поскупилась, и от этого во рту стало по-настоящему. Арт сидел на табурете у стены, не ел, смотрел. Мне было все равно, голодный он или нет, мне было важно, чтобы мальчик доел.

— Лорд, — сказала наконец я, не отрывая глаз от миски, — если вы здесь не как хозяин, я подам вам ложку. Если как хозяин, вы мешаете моему помощнику работать.

Тишина. Я услышала, как он сглотнул.

— Ни то, ни другое, — сказал он тихо. — Я пришел спросить, как обход в девять.

Я подняла голову. Он смотрел на меня прямо, без холодного прищура, и это меня обожгло сильнее, чем печать. Так он смотрел четыре года назад, когда приходил ко мне в лечебницу ночью, до первого ожога. Я отвела взгляд первой.

— В девять как обещала, — сказала я. — С собой возьму тетрадь и Ирсу. Если совет пришлет свидетеля, пусть присылает, мне скрывать нечего.

— Я буду свидетелем, — сказал он.

— У вас перстень главы рода, — ответила я. — Вы не свидетель, вы заинтересованная сторона. По закону Верета такой свидетель веса не имеет.

В палате стало тихо. Больные перестали жевать, Тоби перестал макать хлеб. Я не смотрела на Арта, но слышала, как он медленно выдохнул.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Тогда я подам прошение совету о новой форме обхода. Подам завтра.

Это было слишком. Я ждала приказа, сопротивления, холода, даже удара по столу, но не этого. Я подняла на него глаза и поймала его взгляд. У него дрожал подбородок, и он тут же отвернулся к жаровне. Я увидела, как побелели костяшки его пальцев на колене.

— Мне нужно идти, — сказал он. — В девять я буду у двери северного крыла. С тетрадью и без свидетелей. Мне можно войти в лечебницу до обхода?

— Нет, — ответила я. — За полчаса до обхода муж не входит. Это мое правило.

Он кивнул, встал и вышел. Я слышала его шаги по коридору долго, и печать на моем запястье была теплой, но ровной. Впервые за четыре года она меня не обжигала в его присутствии.

К девяти я собрала тетрадь, Ирсу, двух чистых служанок, которых Тоби привел сам. На пороге лечебницы лежал сверток из темной ткани, перевязанный серой лентой. Я развязала: внутри была жестяная банка с мазью от ожогов, чистая, без клейма. На крышке неровными царапинами было выведено «твоим». Без подписи.

Я прижала банку к груди на секунду и положила в саквояж.

Обход я провела ровно, за час. Записала каждого больного, температуру, раны, имя того, кто привел. На восьмом номере, мальчике с обожженной рукой, я задержалась.

— Кто тебя привел? — спросила я тихо, чтобы слышал только Тоби.

— Дядя Кейн, — прошептал мальчик. — Ночью. Сказал, что хозяйка хочет меня видеть.

Я записала «восьмой, ночь, Кейн» и закрыла тетрадь.

В коридоре у двери стоял Арт. Без стражи, без свиты. В той же темной рубашке, с мокрыми от снега волосами. У его ног лежала гора тряпья, и среди тряпья я увидела свой передник, белый, выстиранный. Я повесила его утром на гвоздь. Кто-то снял, выстирал, высушил и вернул.

— Ты мокрый, — сказала я вместо приветствия.

— Шел быстро, — ответил он.

Мы стояли в коридоре одни, и я впервые за четыре года видела его так близко. У него были красные глаза и трещина на нижней губе. Я отступила на шаг.

— Войди, — сказала я.

Он шагнул через порог, и печать на моем запястье не обожгла. Только тепло. Я села за стол, открыла тетрадь.

— Садись, — сказала я, показывая на табурет у стены. — Я пишу отчет. Ты подпишешь подтверждение, что видел больных и книги. Две подписи: твоя как главы рода и моя как хозяйки крыла.

Он сел, я подвинула ему чернила. Наши пальцы не соприкоснулись, но расстояние было меньше ладони.

— Риана, — сказал он тихо, — у меня клятва завтра в восемь.

Я подняла голову.

— Я знаю, — ответила я. — Я буду на обходе с пяти утра, проверю каждого. Если найду следы подделок в его части книги, клятва не состоится.

Он кивнул, не споря. Я опустила глаза в тетрадь, но видела, как он смотрел на мою руку с пером. На то, как серебрилась печать сквозь кожу. На то, как она впервые за четыре года не оставляла следа.

— Иди, — сказала я. — Мне нужно готовить мальчика к клятве.

Он встал, и у двери обернулся.

— Ты пахнешь мятой, — сказал он.

— Я варила отвар, — ответила я. — Твоим больным.

Он вышел, и я слышала, как по коридору пахнет мокрой шерстью и его дыханием.

Я закрыла за ним дверь на засов, и пальцы дрожали. Не от холода, от того, что он сказал. «Ты пахнешь мятой». Четыре года он не смотрел на меня так, а теперь вдруг заметил, чем я пахну, когда варю отвар его же людям. Я оперлась спиной о дверь и перевела дух. Печать на запястье была теплой, ровной, без когтей. Это пугало больше, чем ожог.

К пяти утра я не спала. Собрала саквояж с новой порцией мази, чистой повязкой, банкой для воды, тетрадью и огрызком свечи. Ирса уже стояла у двери, кутаясь в мой старый платок.

— Ты не спала, — сказала она, глядя на мои руки.

— Не до сна, — ответила я. — Идем.

Коридор северного крыла был пуст, но на лестнице у выхода в малый двор горел факел, и под ним стоял Кейн с книгой подмышкой. Я остановилась на три ступени выше его, чтобы смотреть сверху вниз.

— Хозяйка, — сказал он ровно. — По регламенту обход начинается с подписи главы рода на утреннем листе. Без подписи лорда запись недействительна.

— По регламенту Верета, — ответила я, — подпись главы рода требуется на итоговом листе после обхода, а не до. Я знаю устав лучше тебя, Кейн. Я его писала.

Он не моргнул, но книгу прижал к груди крепче.

— Лорд Арт еще спит, — добавил он тише. — Спешить некуда.

— Спешить есть куда, — сказала я. — У меня больной с ожогом и ночной обход его части книги. Если ты мне сейчас не откроешь ларь с подлинниками, я запишу твой отказ в отчет и поеду к ревизору с твоим отказом первым.

Кейн молчал. Я видела, как он считает в уме: ревизор, совет, печать на моем запястье, которая теперь не обжигает, и лорд, который ночью поставил банку без подписи. Он достал из-за пояса маленький ключ и протянул мне. Я взяла его двумя пальцами, как берут змею.

— Ирса, — сказала я, не глядя на управляющего, — запиши: «Кейн передал ключ по требованию хозяйки, пять утра, без свидетелей». И пусть подпишет.

Кейн подписал, и мы пошли к лечебнице.

Тоби не спал. Он сидел на койке, прижимая к груди обожженную руку, и смотрел на дверь так, будто ждал не меня, а кого-то хуже. Я поставила саквояж на табурет, достала свечу, зажгла от его ночника.

— Дай руку, — сказала я тихо.

Он протянул, и я впервые за два дня размочила старую повязку. Кожа под ней была красной, рваной, с тем самым рисунком, который я видела в реестре. Серое пламя Верета, отпечатанное вживую, не краской. Я очистила рану отваром, наложила мазь из банки, которую он сам принес, и перевязала заново. Тоби молчал, только косился на дверь.

— Кто тебя привел, я уже знаю, — сказала я. — Ты мне скажи другое. Тебя кормили в приюте?

— Раз в день, — прошептал он. — По праздникам два.

— А здесь?

— Здесь три, — сказал он, и впервые у него дрогнул голос. — Вы дали три.

Я отвернулась, чтобы он не видел мое лицо. За стеной скрипнула дверь, и Ирса шепнула:

— Лорд.

Арт вошел без стука, но в этот раз медленно, как входят в чужой дом. Он был в той же темной рубашке, волосы сухие, но красные глаза те же. Он посмотрел на мальчика, потом на мои руки, и остановился у стены.

— Я пришел к обходу, — сказал он.

— Садись, — ответила я, показав на табурет у печи. — Помоги. Банка от тебя, значит, ты имеешь право видеть, как она работает.

Он сел, и я подала ему чистую тряпицу для компресса. Наши руки не соприкоснулись, но расстояние было такое, что я чувствовала жар его кожи.

— Держи, — сказала я, укладывая тряпицу ему в ладонь поверх моей. — Когда скажу, приложишь к ране и будешь держать ровно, пока я не скажу «готово». Если дрогнешь, мальчику будет больно.

Он не возразил. Я положила его руку с тряпицей на ожог Тоби, прижала сверху своей, и мы держали вместе. Мальчик зажмурился, но не заплакал. Я считала про себя до двадцати.

— Готово, — сказала я, и Арт убрал руку. На тряпице остался розовый след. Арт смотрел на него, не мигая.

— Это его кровь, — сказал он глухо.

— Это его кожа, — поправила я. — Кровь будет завтра, когда я сниму старую корку. Ты придешь?

— Приду, — ответил он.

Я записала в тетрадь: «Восьмой, компресс с мазью главы рода, совместно с лордом Артом, пять утра сорок минут». И подписала обеими руками. Своей и его, пока он держал перо. Печать на моем запястье была теплой, ровной, и впервые за четыре года я не хотела, чтобы она остыла.