Нищенка с печатью дракона. Возвращение по приказу короля
- -
- 100%
- +
— Я сама, — сказала я, и мой голос прозвучал громче, чем я хотела.
Ингрид обернулась. Линна замерла. Вейра молча отступила к стене и сложила руки на груди, как делала всегда, когда передавала меня в работу.
— Ты не лекарь, — сказала Ингрид.
— Я была лекарем в этом доме четыре года, — ответила я. — Я лечила его от лихорадки, когда он сломал ногу на охоте. Я сшивала ему бок после того, как на него напала собака лорда Карстена. Я его лечила, когда он не мог поднять руку, потому что в плече застрял обломок стрелы. Я его лечила, когда он не помнил, какой сегодня день.
— Ты его бывшая жена, — сказала Ингрид. — Не лекарь.
Я посмотрела на нее. Она была красивая, и платье на ней было новое, и кружево у рта было чистое, и она стояла между мной и кроватью, как будто кровать была ее, а я была гостьей, которая просится войти.
— Я в этом доме по закону, — сказала я. — Как и вы. Моя печать — на мне, ваше присутствие — на словах. Я могу уйти, и вы останетесь с Линной и мокрым бинтом.
Ингрид не ответила. Она посмотрела на Вейру, и Вейра не кивнула, и не покачала головой, а только смотрела на Ингрид, как смотрят на ученицу, которая задала глупый вопрос на экзамене.
— Она права, — сказала Вейра. — Дайте ей пройти.
Ингрид отошла. Линна отошла. Я подошла к кровати, и Дарвен поднял голову, и глаза у него были мутные, и лоб — влажный, и он смотрел на меня так, как смотрел только он, когда хотел, чтобы я была рядом, и не мог сказать об этом вслух.
— Здравствуй, — сказал он.
— Молчите, лорд, — ответила я, и взяла его руку, и кожа у него была горячая, и печать на моем запястье вспыхнула, тихо, почти не больно, как будто дом наконец согласился, что я здесь.
Я размочила бинт. Кровь потекла по моим пальцам, теплая, липкая, и я подумала, что я ненавижу его кровь, и тут же подумала, что я скучала по его крови, и тут же себя возненавидела.
— Держите руку ровно, — сказала я. — Если дернетесь, я вколю вам обезболивающее, и вы уснете, и тогда я зашью рану, как захочу, и шрам будет кривой.
— Пусть кривой, — сказал он.
— Молчите, — повторила я, и игла вошла в кожу, и он дернулся, и я перехватила его руку, и держала крепко, и Линна ахнула, и Ингрид закрыла лицо платком.
Через час рана была зашита. Бинт лежал ровно, плотно, и край его был подвернут, как я любила, и я знала, что к утру жар спадет, и что через три дня он сможет двигать рукой, и через неделю — поднять меч, если он будет дурак, а он будет дурак, потому что мужчины всегда дураки, когда у них заживает рана.
Я вымыла руки в тазу, который подала мне Линна, и вытерла их о полотенце, и полотенце было серое, монастырское, и я поняла, что Линна достала его из моей старой аптечной, и это было ее тихое «спасибо».
Вейра ждала меня в коридоре. Ингрид осталась в спальне, и я слышала, как она говорит Дарвену что-то нежное, и он отвечал ей односложно, и я знала, что он смотрит не на нее, а на дверь, в которую я вышла.
— Ты молодец, — сказала Вейра.
— Я лекарь, — ответила я.
— Ты его лекарь, — сказала она, и я не стала спорить, потому что в этом была правда, и от правды у меня горело запястье, и эта боль была хуже, чем ожог.
Я спустилась в холл, и холл был пуст, и ковер под моими ногами был мягкий, и я знала, что наверху Ингрид сидит у его кровати, и что Линна подает ей чай, и что Дарвен смотрит в потолок, и думает обо мне, и я знала, что он не позовет меня, потому что он не умеет просить, и я знала, что я все равно приду завтра утром, потому что бинт нужно менять, и это мой бинт, и моя нить, и моя игла.
Я села на ступеньку лестницы, прямо на коврик, который он когда-то клал ради меня, и положила руки на колени, и печать на запястье остыла, и я почувствовала, как по щеке у меня ползет слеза, и я не стала ее вытирать, потому что в доме никого не было, и я могла позволить себе одну слезу, только одну, и потом встать, и пойти в свою каморку, и лечь на узкую койку, и смотреть в потолок, и ждать утра.
В коридоре пахло подгоревшей кашей и чужим одеколоном. Слух уловил шаги наверху, легкие, женские, и я поняла, что Ингрид наконец проснулась и идет к завтраку. До моей каморки ей было три поворота, и она обязательно пройдет мимо кухни, где я буду сидеть через минуту, а может, и раньше, если не задержится у зеркала.
Я пошла к лестнице. Не к боковой, по которой ходила утром, а к парадной, по которой водили гостей. Войлочные туфли на ступенях из старого дуба звучали глухо, но шаг я не сбавила. На середине лестницы я остановилась и посмотрела вниз, в холл, где на ковре лежала моя тень — длинная, в сером платье, с чужой складкой на спине. Холл был пуст. Из столовой пахло хлебом и копченым салом, и я знала, что если я сейчас войду туда, то первое, что я увижу, — его руку на спинке её стула.
Я не вошла. Я повернула назад, к боковой лестнице, и с каждым шагом тень за моей спиной становилась короче, будто дом наконец-то перестал меня узнавать.
Глава 2. Серая комната
Каблуки стучали по камню внутреннего двора, и я перестала их считать где-то на двенадцатом шаге. Домоправительница Фрида шла впереди так, будто вела не бывшую хозяйку в её же собственный дом, а просительницу в чужую приёмную. Длинная юбка серого платья, в которое меня одели под мостом, хваталась за прутья старого плюща, и я дёргала ткань, не глядя.
— Сюда, — сказала Фрида, остановившись перед дверью в восточное крыло. Той самой дверью, у которой я когда-то сбивала колени о порог, когда Дарвен носил меня на руках через порог после венчания. Щёки у меня обдало жаром, и я прикусила язык изнутри, чтобы не выдать лицо.
Дверь открылась. На пороге стояла Ингрид. Волосы убраны под кружевную сетку, в руках — чашка с чем-то горячим, от которой тянуло мятой и корицей. Она улыбнулась мне так, как улыбаются девочке, случайно зашедшей не в тот класс.
— А, это ты, — сказала она. — Я думала, тебя поселят в башне. Там тише.
Я не ответила. Я смотрела мимо неё, в глубь комнаты, которую три зимы считала своей. На стене висел гобелен, вышитый моими руками в первый год замужества — кривой дракон с золотой чешуёй, которого я переделывала четыре раза, пока Дарвен не положил ладонь мне на спину и не сказал «хватит, он живой». Теперь на подоконнике стояла ваза с сухими колосьями, а на кровати лежало покрывало не моей вышивки — чужое, шёлковое, голубое.
— Это временно, — быстро сказала Фрида, не глядя мне в глаза. — Лорд велел подготовить тебе комнату под лестницей, рядом с кладовой для трав. Там тепло, и есть окно.
— Под лестницей, — повторила я. Голос у меня вышел ровный, почти вежливый.
— Подальше от слухов, — добавила Ингрид, отпивая из чашки. — Люди болтают, ты же знаешь. А тут, в восточном крыле, каждый шорох слышно. Тебе самой будет спокойнее.
Я перевела взгляд на неё. Она была хорошенькая, этого у неё не отнять — мягкий овал лица, светлые брови, осанка девушки, которую с детства учили не горбиться. Я могла бы её ненавидеть, но во рту стояла горечь совсем другого вкуса: она заняла мою кровать, а он ей её отдал. Не она пришла и попросила — он дал.
— Ключ от аптечной кладовой, — сказала я, протянув руку к Фриде. Не попросила — потребовала. Печать рода на моём запястье холодком напомнила о себе, словно поддела под руку. По зимнему циклу я имела право на кров, еду и доступ к лечебным запасам рода. Не как гостья, не как бывшая жена — как носительница печати, которую корона вернула в этот дом при свидетелях.
Фрида замялась.
— У лорда, — сказала она наконец.
— Так сходи к лорду, — ответила я. — Я подожду здесь.
— В кладовой, — вдруг подала голос Ингрид, — сейчас всё переписано по описи. Без Рогнара туда никто не входит. Ты же понимаешь, дорогая, после развода многое перешло в ведение старейшины.
Я посмотрела на неё долго, секунд пять, не мигая. Она отвела глаза первой — чашка дрогнула у неё в пальцах, и я успела заметить, как на безымянном пальце блеснуло тонкое кольцо. Не его кольцо. Просто тонкий ободок, без камня. Но мой палец, на котором когда-то сидела его печатка, дёрнулся сам.
— Передай лорду, — сказала я Фриде, — что я жду ключ у двери в кладовую. И что если через час ключа не будет, я сама найду, где он лежит. Мне не привыкать рыться в чужих сундуках.
Фрида кивнула и быстро ушла по коридору, шурша юбкой. Ингрид ещё секунду постояла на пороге моей бывшей комнаты, потом отступила в глубь, не закрыв двери. Намеренно. Чтобы я видела, как там, на моей кровати, лежит её голубое покрывало, и как на туалетном столике стоит её флакон с розовой водой.
Я развернулась и пошла к лестнице. Каблуки опять застучали по камню, и я перестала их считать. Под лестницей действительно было тепло и действительно было окно — узкое, как бойница, выходящее на задний двор, где сушили бельё. В углу стояла узкая койка, застеленная серым солдатским одеялом. На табурете у стены — кувшин с водой и глиняная миска.
Я села на койку, положив ладони на колени. Печать на запястье чуть потеплела, откликаясь на кров рода под этой крышей. Где-то наверху, в восточном крыле, в моей бывшей спальне, Ингрид сейчас пила мятный чай. Где-то в кабинете Дарвен, может быть, впервые за эту зиму слышал моё имя.
Я стянула с ноги тяжёлый башмак и вытряхнула из голенища медную монету — мою последнюю, спрятанную от глашатая и стражников. Положила на край миски. Не потому что она мне сейчас нужна была, а потому что в этом доме я уже однажды осталась ни с чем, и второй раз не собиралась.
Когда в коридоре послышались его шаги — тяжёлые, неторопливые, я узнала бы их среди тысячи, — я не встала. Я смотрела в окно на мокрое бельё и ждала, пока он сам остановится у моей двери.
Его тень легла на порог раньше, чем он сам. Я слышала, как он остановился — не дошёл шаг, остановился, будто вспомнил, что за этой дверью не та женщина, к которой он привык входить без стука. Я не обернулась. В окне мокрое бельё колыхалось на ветру, мужская рубаха с чужого плеча хлопала по верёвке, и я считала эти хлопки, чтобы не считать удары собственного сердца.
— Астрид.
Голос низкий, осторожный, с той особенной хрипотцой, которая появлялась у него, когда он не знал, что сказать. Я медленно повернула голову. Он стоял в проёме, и потолок над ним нависал так низко, что ему пришлось чуть опустить плечи. В каморке под лестницей драконий лорд выглядел чужим, слишком широким, слишком дорогим. Серый кафтан, серебряная цепь на груди, руки — те самые, которые когда-то подхватывали меня на этом же пороге. Сейчас они висели вдоль тела, как чужие.
— Ключ, — сказала я. Не «здравствуй», не «наконец-то», не «как ты мог». Ключ. Единственное слово, которое я могла себе позволить, не сорвавшись.
Он шагнул внутрь. В маленькой комнате сразу стало тесно, воздух потяжелел от запаха кожаной куртки и того одеколона, который я сама выбирала ему три зимы назад у южного торговца. Значит, флакон хранился где-то в его вещах. Значит, Ингрид пользовалась чем-то другим. Эта мысль кольнула где-то под рёбрами, и я тут же задавила её, как давят случайный синяк — больно, но терпимо.
— Ты могла бы попросить, — сказал он.
— Я попросила. Час назад. Фрида сказала — у лорда. Я жду.
Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него двигаются желваки. Потом его взгляд скользнул по моим рукам, по серому платью, по башмакам, по монете на краю миски, и я увидела в его глазах что-то такое, от чего захотелось отвернуться. Жалость. Я встала, и койка скрипнула за моей спиной. В маленькой комнате мы оказались почти впритык, и я почувствовала, как печать на запястье снова потеплела, отзываясь на близость кровного родича. Жар шёл по коже вверх, к локтю, к плечу, и я спрятала левое запястье за спину.
— По закону о зимней опеке, — проговорила я ровно, глядя ему в переносицу, чтобы не видеть глаз, — носительница печати имеет право на кров, пищу и доступ к аптечной кладовой рода. Это не просьба, Дарвен. Это условие, на котором меня вернули в твой дом.
— В мой дом тебя вернули без моего согласия.
Голос у него дрогнул на последнем слове, и я вдруг поняла, что он злится. Не на меня — на кого-то другого, на кого-то, кого здесь нет, на глашатая, на корону, на зимний цикл, на печать, которая жгла ему руку так же, как мне жгла запястье. Может быть, на самого себя. Я опустила глаза первая, потому что в этой комнате под лестницей он был выше меня на две головы, и тянуть шею вверх было унизительнее, чем молчать.
— Я не просила, чтобы меня возвращали, — сказала я тише. — Я спала под мостом.
Он дёрнулся, как от пощёчины. Я успела заметить, как его пальцы сжались в кулак, как костяшки побелели под загаром, и как он тут же заставил себя разжать руку. Молчание повисло между нами, тяжёлое, как мокрое бельё за окном. Потом он полез во внутренний карман кафтана и достал ключ — старый, медный, с насечкой в виде драконьей головы. Мой ключ. Тот самый, который он когда-то отдал мне в первую зиму, со словами «теперь ты здесь хозяйка». Я узнала царапину на бородке. Я сама её оставила, когда чинила замок.
Он положил ключ на табурет рядом с кувшином. Не мне в руку — на табурет. Между нами остался кувшин и полметра воздуха, и я поняла, что он не сделает последний шаг.
— Рогнар переписал описи, — сказал он, отступая к двери. — Если чего-то не хватает, скажи Фриде.
— Если чего-то не хватает, я спишу это с твоей зимней казны, — ответила я.
Он остановился. Полсекунды, не больше. Потом вышел, и его шаги по коридору зазвучали быстрее, чем обычно. Я села обратно на койку, взяла ключ и сжала его в кулаке. Медь была тёплая, почти горячая, будто он долго держал её в руке, прежде чем войти. Я поднесла ключ к губам и тут же отдёрнула — не от холода, от собственной слабости. Положила его в карман серого платья, туда, где раньше лежал платок с мятой.
За стеной кто-то шёл по коридору, и я узнала лёгкий стук каблучков Ингрид. Она прошла мимо, не остановившись, но я успела услышать, как она тихо сказала кому-то: «Он у неё был. Долго». Потом смех — короткий, женский, чужой. Потом тишина.
Я закрыла глаза и прижала ладонь с печатью к холодной стене. Ключ жег мне бедро сквозь карман, печать грела запястье, и я сидела так, пока бельё за окном не перестало хлопать.
Первый снег пошёл к вечеру, и через узкое окно под лестницей я видела, как белые хлопья ложатся на серую брусчатку двора. В каморке пахло сырой штукатуркой и чужим мылом — Фрида постаралась, но от этого старания стало только хуже, будто кто-то заранее оплакал моё возвращение. Я сидела на койке, положив ладони на колени. Печать на запястье чуть потеплела, откликаясь на кров рода под этой крышей. Где-то наверху, в восточном крыле, в моей бывшей спальне, Ингрид сейчас пила мятный чай. Где-то в кабинете Дарвен, может быть, впервые за эту зиму слышал моё имя.
Я стянула с ноги тяжёлый башмак и вытряхнула из голенища медную монету — мою последнюю, спрятанную от глашатая и стражников. Положила на край миски. Не потому что она мне сейчас нужна была, а потому что в этом доме я уже однажды осталась ни с чем, и второй раз не собиралась.
Скрипнула половица в коридоре — и я замерла, не донеся руки до второго башмака. Шаги я узнала раньше, чем увидела тень на пороге. Тяжёлые, неторопливые, с той особенной паузой перед дверью, которую он всегда делал, прежде чем войти. Я не встала. Смотрела в окно на мокрое бельё и считала хлопки мужской рубашки на верёвке, чтобы не считать удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Тень перекрыла полоску света на пороге.
— Астрид.
Голос низкий, осторожный, с той хрипотцой, которая появлялась у него, когда он не знал, что сказать. Я медленно повернула голову. Он стоял в проёме, и потолок над ним нависал так низко, что ему пришлось чуть опустить плечи. Серый кафтан, серебряная цепь на груди, руки — те самые, которые когда-то подхватывали меня на этом же пороге. Сейчас они висели вдоль тела, как чужие.
— Ключ, — сказала я. Не «здравствуй», не «наконец-то», не «как ты мог». Ключ. Единственное слово, которое я могла себе позволить, не сорвавшись.
Он шагнул внутрь. В маленькой комнате сразу стало тесно, воздух потяжелел от запаха кожаной куртки и того одеколона, который я сама выбирала ему три зимы назад у южного торговца. Значит, флакон хранился где-то в его вещах. Значит, Ингрид пользовалась чем-то другим. Эта мысль кольнула где-то под рёбрами, и я тут же задавила её, как давят случайный синяк — больно, но терпимо.
— Ты могла бы попросить, — сказал он.
— Я попросила. Час назад. Фрида сказала — у лорда. Я жду.
Он смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как у него двигаются желваки. Потом его взгляд скользнул по моим рукам, по серому платью, по башмакам, по монете на краю миски, и я увидела в его глазах что-то такое, от чего захотелось отвернуться. Жалость. Я встала, и койка скрипнула за моей спиной. В маленькой комнате мы оказались почти впритык, и я почувствовала, как печать на запястье снова потеплела, отзываясь на близость кровного родича. Жар шёл по коже вверх, к локтю, к плечу, и я спрятала левое запястье за спину.
— По закону о зимней опеке, — проговорила я ровно, глядя ему в переносицу, чтобы не видеть глаз, — носительница печати имеет право на кров, пищу и доступ к аптечной кладовой рода. Это не просьба, Дарвен. Это условие, на котором меня вернули в твой дом.
— В мой дом тебя вернули без моего согласия.
Голос у него дрогнул на последнем слове, и я вдруг поняла, что он злится. Не на меня — на кого-то другого, на кого-то, кого здесь нет, на глашатая, на корону, на зимний цикл, на печать, которая жгла ему руку так же, как мне жгла запястье. Может быть, на самого себя. Я опустила глаза первая, потому что в этой комнате под лестницей он был выше меня на две головы, и тянуть шею вверх было унизительнее, чем молчать.
— Я не просила, чтобы меня возвращали, — сказала я тише. — Я спала под мостом.
Он дёрнулся, как от пощёчины. Я успела заметить, как его пальцы сжались в кулак, как костяшки побелели под загаром, и как он тут же заставил себя разжать руку. Молчание повисло между нами, тяжёлое, как мокрое бельё за окном. Потом он полез во внутренний карман кафтана и достал ключ — старый, медный, с насечкой в виде драконьей головы. Мой ключ. Тот самый, который он когда-то отдал мне в первую зиму, со словами «теперь ты здесь хозяйка». Я узнала царапину на бородке. Я сама её оставила, когда чинила замок.
Он положил ключ на табурет рядом с кувшином. Не мне в руку — на табурет. Между нами остался кувшин и полметра воздуха, и я поняла, что он не сделает последний шаг.
— Рогнар переписал описи, — сказал он, отступая к двери. — Если чего-то не хватает, скажи Фриде.
— Если чего-то не хватает, я спишу это с твоей зимней казны, — ответила я.
Он остановился. Полсекунды, не больше. Потом вышел, и его шаги по коридору зазвучали быстрее, чем обычно. Я села обратно на койку, взяла ключ и сжала его в кулаке. Медь была тёплая, почти горячая, будто он долго держал её в руке, прежде чем войти. Я поднесла ключ к губам и тут же отдёрнула — не от холода, от собственной слабости. Положила его в карман серого платья, туда, где раньше лежал платок с мятой.
За стеной кто-то шёл по коридору, и я узнала лёгкий стук каблучков Ингрид. Она прошла мимо, не остановившись, но я успела услышать, как она тихо сказала кому-то: «Он у неё был. Долго». Потом смех — короткий, женский, чужой. Потом тишина.
Я закрыла глаза и прижала ладонь с печатью к холодной стене. Ключ жег мне бедро сквозь карман, печать грела запястье, и я сидела так, пока бельё за окном не перестало хлопать. Потом встала, спрятала монету обратно в башмак и вышла в коридор — к аптечной кладовой, которую мне отпирал чужой ключ, в доме, где мне больше нечем было платить, кроме собственного возвращения.
Коридор к аптечной кладовой пах сырой штукатуркой и жареным луком с кухни. Я шла мимо знакомых дверей и не узнавала их — кто-то перевесил таблички, на моей бывшей комнате для трав теперь висела латунная пластинка с вензелем Ингрид. На той, что была моей спальней, — ничего. Голая доска. Будто там никто никогда не жил. Я не стала задерживаться у этой двери. Мои щёки горели, и я знала, что если остановлюсь, то либо постучу, либо закрою лицо руками, и оба варианта мне не подходили.
Кладовая была в конце галереи, за поворотом. Дверь низкая, дубовая, с медной накладкой в виде свернувшейся змеи. Я вставила ключ, и замок поддался с тихим щелчком, который я тоже когда-то чинила. Внутри пахло сухим чабрецом, пылью и чем-то горьковатым, неуловимо знакомым. Я потянула воздух носом и почувствовала, как у меня свело живот. Полынь. Горькая полынь, которую я сушила прошлой осенью для родовых припарок. Значит, Ингрид не трогала эту полку. Значит, ей было всё равно, чем здесь пахнет.
Я зажгла свечу у двери и пошла вдоль стеллажей. Бинты. Медный купорос. Банки с прошлогодним малиновым вареньем, которое я варила для Дарвена, когда он кашлял по утрам. Я дотронулась до крышки, и пальцы у меня задрожали. Горлышко банки было холодное, и я вдруг очень ясно вспомнила, как помешивала варенье деревянной ложкой, а он стоял за спиной и грел мне шею своим дыханием. Я отдёрнула руку и прижала её к серому платью, к сердцу, чтобы унять дрожь.
Скрипнула дверь за спиной. Я не обернулась — по шагам узнала Фриду. Домоправительница вошла неслышно, как всегда, и встала у порога, сложив руки под фартуком. Она была уже пожилой, с тем лицом, на котором всё написано, и всё проговоривается через паузу.
— Госпожа, — сказала она. Не «леди Астрид», как раньше. Просто «госпожа». Статус обязывал.
— Фрида, — ответила я. — Мне нужен чистый бинт, спирт и сухой шалфей. Количество по списку.
Она не двинулась с места. Я медленно повернулась к ней, и свеча на стене бросила тень на мою скулу. Глаза у Фриды были мокрые, но губы сжаты.
— Описи переписаны, — сказала она. — Подписаны старейшиной Рогнаром. Травяная часть кладовой переведена на нужды невесты. Лорд Дарвен не видел новых описей. Я говорю вам это по старой памяти, госпожа, и больше ничего говорить не могу.
Я поставила свечу на полку. Руки у меня больше не дрожали.
— Сколько?
— Двенадцать банок спиртовых настоек. Восемь пучков сухих трав. Всё, что было вашего, госпожа. Забрали вчера после обеда.
Я посмотрела на полку, где стояла банка с малиновым вареньем. Моим вареньем, которое никто не взял, потому что оно было не лечебное, а домашнее. Значит, Рогнар забрал всё, что можно продать или выдать за приданое Ингрид. Я провела пальцем по крышке банки и оставила на пыльном стекле чёткий след.
— Пусть он забирает всё, что считает своим, — сказала я тихо. — Включая эту комнату. Включая эту дверь. Включая мой голос за ужином. Только пусть вернёт мне то, что подписал моим именем. И пусть подпишет это собственной рукой, а не от имени лорда. Я хочу видеть его почерк.
Фрида посмотрела на меня так, как смотрят на чужого ребёнка, который делает что-то очень взрослое и очень неправильное.
— Госпожа, — сказала она, — вы можете потребовать вызов королевского оценщика.
— Могу, — согласилась я. — Но сначала я хочу посмотреть ему в глаза.
Я задула свечу, взяла с полки банку с вареньем и прижала её к груди. Она была тёплая от моих рук и немного липла к серому платью. Я вышла из кладовой, и Фрида осталась стоять в темноте, сложив руки под фартуком, как человек, который только что выбрал, на чьей он стороне. Я шла по коридору и считала свои шаги, чтобы не считать удары собственного сердца. Раз. Два. Три. На четвёртом я остановилась у своей бывшей двери, потому что за ней раздался смех Дарвена, низкий, осторожный, тот самый, который он позволял себе только в кругу тех, кому доверял. Я постояла секунду, переложила банку из руки в руку и пошла дальше. На пятом шаге я остановилась снова, потому что дверь в его кабинет была приоткрыта и я успела увидеть край его рукава на спинке кресла и светлый локон Ингрид на его плече. Я успела увидеть, как её пальцы разглаживают складку у него на воротнике, и как он не отстраняется. Я успела увидеть это за один вдох и уйти на втором. Банка с вареньем жгла мне грудь сквозь серое платье, и я несла её, как несут чужого ребёнка, которого нельзя уронить.
В своей каморке под лестницей я поставила банку на табурет рядом с кувшином, туда, где час назад лежал мой ключ. Сняла башмаки. Спрятала монету обратно в голенище. Легла на койку, повернувшись лицом к стене. Печать на запястье снова стала тёплой, и я поняла, что Дарвен в эту минуту сидит в трёх шагах от меня, за стеной, в своём кабинете, и его рукав пахнет чужими духами. Я закрыла глаза и стала считать хлопки белья за окном, пока они не слились в один долгий, ровный звук. Потом перестала считать. Потом заснула, и мне ничего не снилось.
Глава 3. Первый ужин
Серое платье село по фигуре неправильно. Рукава были длинны, подол тянулся по полу, а ворот, явно рассчитанный на чужую шею, резал под горлом. Я дёрнула ткань, но стало только хуже: шов затрещал у плеча, и я замерла, чтобы не остаться в одном белье перед дверью, за которой уже ждали чужие глаза. Домоправительница Герда стучала костяшками ровно через минуту — так же, как стучала когда-то, когда я ещё была здесь хозяйкой. Только теперь в стуке не было почтительности, был регламент.