- -
- 100%
- +
— Ешь, — сказал он. — И рассказывай.
Я взяла пирожок, откусила и почувствовала вкус, который узнала как свой, мамина кухня, школьное утро, кухонный стол, за которым меня никто не учил продаваться.
— Завтра в девять я иду к Антону с тремя листами, — сказала я с набитым ртом. — Он подписывает рапорт об отказе от должности зама и о невозможности работать под началом Лозинского. Я отдаю ему копию регистрационного листа и расчет Кости. Если не подпишет, регистрационный лист уходит Тамаре Львовне.
— А если подпишет?
— Тогда я возвращаюсь сюда, подписываю акт по школе в Кудрово, звоню Олегу, запрещаю открывать дверь всем кроме меня и Гросса, и везу Сережу Тамаре Львовне. В три дня я начинаю давать показания в окружной, с Гроссом и Олегом, по делу Привалова. Потом суд.
Никита посмотрел на меня поверх стакана с остывшим кофе, который он взял у Дарины.
— Ты справишься, — сказал он.
— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и ем твои пирожки.
Дарина подняла голову, и я увидела, что у нее порозовели щеки. Она посмотрела на меня, на диктофон, на пирожок в моей руке, и я поняла, что она впервые видит, как человек ест после того, как его пытались купить.
— Дарина, — сказала я, — завтра утром ты придешь к восьми. Мы будем готовить материалы для окружной. Все тридцать две папки, постранично, с описью. Справишься?
Никита допил кофе, поставил стакан и встал.
— Я поехал, — сказал он. — Если Лозинский позвонит, я ему отвечу, что у тебя обед.
— У меня не обед, — сказала я. — У меня пирожок.
— Это одно и то же, — ответил он и вышел.
Я закрыла за ним дверь, повернулась к столу, дописала в рабочем журнале последнюю строчку: «Ирина Шеховцова, 14:05, попытка подкупа, диктофонная запись, копия у Славы». Подчеркнула слово «попытка» дважды. Почерк у меня всегда ровный, и это спасало, когда внутри все ходило ходуном.
Дарина собрала стаканы, вымыла их в маленькой раковине в углу, вернулась и села рядом.
— Марина Витальевна, — сказала она тихо. — А если завтра он не подпишет?
Звонок раздался в пятнадцать ноль две, и я уже знала, чей он, потому что в городе осталось ровно два человека, которые могли набрать меня в середине дня, зная, что я не возьму трубку, и все равно набрать.
Я взяла.
— Слушаю, — сказала я.
— Марина Витальевна, — голос Тамары Львовны был сухим, без вчерашней жалости. — Я в приемной областной. Лозинский внес меня в протокол как лицо, привлеченное к проверке квалификации со стороны комиссии. Я обязана подписать, иначе меня выведут из процедуры.
— Что он хочет?
— Чтобы я подтвердила, что ваше образование 2013 года не соответствует новому профессиональному стандарту 2024 года. Там появились два раздела: огнестойкость узлов и динамика продавливания плит. Я не подтверждаю, я их не преподаю, но формально комиссия обязана проверить.
Я закрыла глаза на секунду. Открыла.
— Тамара Львовна, что требуется от меня.
— Чтобы вы до пяти вечера привезли мне копию приложения к диплому с перечнем дисциплин и копию журнала повышения квалификации за 2023 и 2024 годы. У вас оба документа есть в личном деле, я помню, вы носили их в прозрачной пластиковой папке, я сама подписывала вам направление на курсы.
— Я привезу.
— И вызовите мне Олега Привалова. Лозинский заявил, что Олег сегодня в пять будет в архиве в порядке плановой проверки подписей, и я обязана присутствовать, иначе меня выведут из процедуры. Я хочу, чтобы там были вы и ваш адвокат.
— Гросса я беру.
— И если в пять в архиве появится еще кто-то, кроме меня и вас, я ухожу. И пусть протокол остается пустым.
Я повесила трубку, посмотрела на Дарину, на ее перебинтованную руку, на пирожок в руке.
— Дарина, — сказала я. — Ключ от сейфа в верхнем ящике стола, код два шесть три один. Достаньте пластиковую папку с моими дипломами, она внизу справа. Журнал повышения квалификации за 2023 год у Кости, за 2024 год у меня на флешке. Соберите в один файл, в двух экземплярах, копии через копирку. У вас есть сорок минут.
Она встала, забыв про ожог, и пошла к сейфу. Я набрала Гросса, гудок, второй, третий.
— Гросс, — голос его был тяжелым, после обеда.
— Адвокат Гросс, я Марина Беляева, бюро «Беляева и партнеры». В пять часов вам нужно быть в городском архиве, второй этаж, зал регистрации. Тамара Львовна Зеленская будет там как представитель квалификационной комиссии, я как независимый эксперт. Лозинский заявил плановую проверку подписей Олега Привалова. Если в зале будет кто-то третий, кроме нас четверых, вы вызываете полицию и фиксируете.
— Свидетели?
— Я и Тамара Львовна. Олег будет там, я его везу.
— Я буду в четыре тридцать. Если не успею, мне пришлют замену, я предупрежу секретаря.
Я повесила трубку, вернулась к окну, пересчитала ступени до двери архива в голове. Лестница длинная, без перил, два пролета. Внизу всегда сидит охранник, и он пропускает по списку, и в списке должны быть только четыре фамилии.
К четырнадцати сорок я имела на руках две стопки по семь листов, сшитые, пронумерованные, с копией приложения к диплому, с копией журнала за 2023 год, с распечаткой флешки за 2024 год. Олег ждал меня внизу, в пальто с чужого плеча, бледный, без Сережи, с тем же ожогом от веревки на запястье.
— Сережу сдали? — спросила я.
— У Тамары Львовны, — сказал он. — Она приехала в двенадцать, сказала, что у нее в доме есть кот и каша с клубникой.
Я ничего не сказала. Мы сели в машину, поехали по короткой дороге через Лиговский, через вокзальную площадь, через переулок с трамвайной линией. Я не включала музыку, не рассказывала Олегу, что говорил Гросс, не спрашивала, что с ним делали эти двое в куртках.
— Марина Витальевна, — сказал Олег, когда мы свернули на набережную. — Когда Лозинский звонил два года назад и просил подписать изменение в чертежах по паркингу, он сказал, что изменение согласовано со службой заказчика и что разницу мне оплатят отдельным счетом. Счета я так и не получил. Я подписал журнал не глядя, потому что звонил человек, которого мой отец называл по имени в нашем доме за ужином.
Я молчала. Река была мутной, медленной, с желтыми листьями у берега.
— Я сегодня подпишу показания под протокол, — сказал он. — Если вы хотите, чтобы я написал в показаниях, что звонил Лозинский, я напишу. Я устал бояться Сережу.
Я остановила машину у входа в архив. Охранник посмотрел на список, на нас.
— Проходите, — сказал он. — Зал регистрации на втором этаже, левое крыло, дверь с табличкой «по предварительной записи».
Мы поднялись. В зале уже сидели Гросс, в темном костюме, без портфеля, только с телефоном и кожаной папкой, и Тамара Львовна, в темном жакете, без шарфа, с блокнотом в руке. На столе стоял графин с водой, и от него пахло свежим лимоном, и я поняла, что эту воду принесла Тамара Львовна.
— Садитесь, — сказала она. — Лозинский в соседнем кабинете, с Северовым и Горюновой. К нам выйдут, когда внесут в протокол.
Я села, положила перед Гроссом стопку из семи листов, вторую стопку положила перед Тамарой Львовной.
— Это мое образование, — сказала я. — Я вам не препятствую, я подтверждаю квалификацию документами. Если протокол будет составлен без этих листов, я его не подпишу.
Тамара Львовна взяла стопку, посмотрела на первый лист, на копию приложения, на копию журнала, на мою подпись внизу каждого листа.
— Маринка, — сказала она тихо. — Я вижу, что вы носили эту папку в прокуратуру, в суд, в архив, к замминистра. Я вижу, что вы не забыли дисциплины 2023 и 2024 годов.
Я ничего не сказала. Я не стала говорить, что я носила эту папку потому, что Тамара Львовна в 2013 году сказала мне, что инженер без приложения к диплому это не инженер, а человек с корочкой.
В зал вошел Лозинский, в светлом костюме, без папки, в сопровождении Северова с журналом в руках и Горюновой с планшетом. Увидел меня, увидел Олега, увидел Гросса, увидел Тамару Львовну с моей стопкой в руках. Ничего не сказал.
Сел напротив.
— Марина Витальевна, — сказал он. — В протоколе проверки квалификации независимого эксперта Беляевой М. В. зафиксировано, что приложение к диплому от 2013 года не содержит дисциплин «Огнестойкость узлов сопряжения» и «Динамика продавливания плит перекрытия», введенных в профессиональный стандарт 2024 года. Для подтверждения квалификации комиссия просит эксперта представить документы о повышении квалификации по указанным дисциплинам за период с 2023 по 2024 годы.
— Виктор Алексеевич, — сказала я. — Я представляю документы о повышении квалификации по дисциплинам «Огнестойкость узлов сопряжения» и «Динамика продавливания плит перекрытия» за 2023 и 2024 годы. Копии в сшитом виде, два экземпляра. Прошу приложить к протоколу проверки.
Лозинский посмотрел на Тамару Львовну. Она положила перед ним вторую стопку.
— Я подтверждаю, — сказала она. — Курсы проведены на базе университета, в объеме, установленном стандартом. У меня есть подписи преподавателей в журнале, я их сверяла лично.
Лозинский взял стопку, открыл первый лист, перевернул.
— Хорошо, — сказал он. — Горюнова, внесите в протокол, что документы представлены в полном объеме, замечаний нет. Переходим к проверке подписей.
Горюнова записала. Я перевела взгляд на Олега. Он сидел бледный, без пиджака, в одной рубашке, и пуговица у воротника была расстегнута.
— Олег Вадимович, — сказал Лозинский. — Просим вас подтвердить подлинность подписи в журнале работ по паркингу жилого комплекса «Северная Корона» от 18 декабря.
Олег посмотрел на меня. Я не кивнула, потому что кивок в этой комнате уже значил слишком много. Я посмотрела ему в глаза и сказала:
— Олег, прежде чем подтвердить подпись, вы имеете право ознакомиться с копией документа, на котором она стоит, и с самим журналом.
Гросс открыл кожаную папку, вынул фотографию страницы журнала, протянул Олегу.
— Эта подпись, — сказал Олег тихо, — похожа на мою. Но я подписывал журнал не 18 декабря. Я подписывал журнал 11 декабря, в кабинете генподрядчика, в присутствии представителя заказчика. После подписи мне вернули журнал, я унес его на стройку. 18 декабря я не был на стройке. Я был в больнице с сыном, у Сережи был приступ.
Лозинский не ответил. Он посмотрел на Северова. Северов не ответил. Горюнова замерла с планшетом.
— Прошу внести в протокол, — сказал Гросс, — что подпись от 18 декабря в журнале работ по паркингу подтверждена Олегом Приваловым условно, с указанием на расхождение даты и места подписания. Подпись требует почерковедческой экспертизы.
Горюнова записала.
Я встала.
— Я ухожу, — сказала я. — Мои документы в протоколе, замечаний нет, прошу копию протокола направить в бюро до конца рабочего дня.
— Марина Витальевна, — сказал Лозинский.
Я остановилась.
— Я не подпишу протокол без моей копии, — сказала я. — Это мое право, и я им воспользуюсь.
Лозинский кивнул.
Гросс вышел со мной в коридор. Олег ждал у двери. Тамара Львовна вышла через минуту, в жакете, без блокнота, и пахла она корицей, и я поняла, что это пирожок из пакета Ирины Шеховцовой, который я ей так и не отдала.
— Маринка, — сказала она. — Ты молодец.
— Спасибо, — сказала я. — За все.
Мы спустились по лестнице. Охранник сделал пометку в списке, что в зале регистрации при проверке подписей присутствовали четыре человека, и больше никого. Я взяла копию этой пометки, потому что в этой пометке было подтверждение, что меня там не травили при свидетелях.
Я села в машину, положила руки на руль. Олег сел рядом, молчал.
— Марина Витальевна, — сказал он тихо, — я сегодня написал в показаниях, что звонил Виктор Алексеевич.
Я кивнула.
— Я отвезу вас домой, — сказала я. — И вы сегодня ночуете у меня, потому что в вашей квартире вторые сутки стоит машина без номеров, а у меня замок в порядке и чайник чистый.
Я посмотрела на нее, на ее перебинтованную руку, на диктофон, на пакет из пекарни, от которого все еще пахло корицей.
— Тогда мы поедем к Тамаре Львовне без него, — сказала я. — И регистрационный лист ляжет на стол комиссии. А его подпись или не подпись это уже не моя проблема. Это его выбор.
Я открыла окно, и холодный воздух ударил по лицу. Дождь зашептал по жестяному отливу, и я подумала, что если уж меня травить, то хотя бы не сладким. За окном, у третьего фонаря, стояла серая машина без номеров, и водитель курил, и я отвернулась, потому что у меня было одиннадцать часов, три пирожка и одна подпись, которую я либо получу завтра, либо нет.
Глава 5. Архив без страницы
Утро началось с пропавшего ключа от архивного сейфа. Обычно он лежал в верхнем ящике стола, под синей папкой с лицензиями, но ящик оказался пуст, а Слава уже ждал у двери с подписанным договором на новую экспертизу. Я перерыла приемную, заглянула под стол, проверила карман куртки. Ключ нашелся в цветочном горшке на подоконнике — его туда положила Дарина, когда протирала пыль. Мелочь, из которой не строят карьеру, но внутри что-то сжалось: я не контролирую даже ключ от собственного бюро.
В кабинете пахло кофе и остывшим бетоном с фотографий обрушения. Лена сидела над расчетами несущей способности, Костя разложил на столе фрагменты арматуры разного класса и методично подписывал бирки. Слава положил передо мной свежий запрос из лицензирующего органа — проверка старых заключений, инициированная «в связи с обращением заинтересованных лиц». Я перечитала формулировку трижды. Это был не запрос, это был прицел.
Костя поднял голову от бирок.
— Марина Витальевна, я посчитал защитный слой бетона по двум узлам опирания. Расхождение с проектом — полтора сантиметра. Это критично?
Я села рядом, забрала у него штангенциркуль, сама перемерила. Полтора. Не миллиметра, не описка — полтора сантиметра, на которых строится весь расчет на долговечность.
— Критично. Запиши это отдельно, со схемой узла и фотографиями. Это второе независимое доказательство после класса арматуры.
Слава наклонился над моим плечом и тихо сказал:
— Запрос пришел с сопроводительным письмом от Виктора Лозинского. Не тайно. Прямо на бланке зама. Он не скрывается. Это давление.
— Я вижу. Чего он хочет?
— Формально — проверить наши старые заключения. Фактически — найти основание для отзыва лицензии. У них есть полгода.
Я закрыла папку с запросом, положила ее в сейф рядом с диктофоном и регистрационным листом от Светланы. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком.
— Не найдет. У нас чистые расчеты.
В дверь позвонили. Лена пошла открывать, и я услышала в коридоре голос Никиты. Он приехал раньше, чем мы договаривались, и в руках у него была тонкая папка без логотипа.
— Маринка, у бюро стоит журналист из «Строительного надзора». Спрашивает, правда ли, что ты дашь комментарий по обрушению «Северной Короны». Откуда он вообще взялся?
Я взяла у него папку, открыла. Внутри лежала копия того самого запроса из лицензирующего органа с пометкой «для служебного пользования» и стикером: «Источник утечки — приемная Лозинского».
— Никита, ты понимаешь, что это означает?
— Что Лозинский сам слил информацию журналисту, чтобы создать публичное давление?
— Что у нас есть документ, подтверждающий его интерес к делу, и человек, который готов это подтвердить.
Никита сел на стул для посетителей, положил ногу на ногу.
— Маринка, ты понимаешь, что это ядерная кнопка? Если ты используешь это против Лозинского, он тебя размажет. Он заместитель прокурора области. У него такие связи, что нам с тобой даже лицензию не продлят.
— У меня нет кнопки. У меня есть работа. И у меня есть завтра допрос в прокуратуре в девять утра.
Никита посмотрел на меня долгим взглядом младшего брата, который давно перестал спорить с тем, что старшая сестра всегда права.
— Ты пойдешь туда как свидетель?
— Одна, с Леной и Костей. Они поедут как мои помощники, у них есть допуск. В кабинет не входят. Ждут в коридоре.
— А Антон?
Я закрыла сейф, повернула ключ, положила его обратно в верхний ящик. Не в горшок, а туда, где он должен лежать.
— Антон будет вести допрос как прокурор. Я буду отвечать как свидетель. На «ты» мы не перейдем. Если он попробует — я остановлю допрос сама.
— Я могу пойти с тобой. Как адвокат. Не буду лезть в процесс, но буду рядом.
— Нет. Если ты зайдешь в кабинет прокуратуры, это будет выглядеть так, будто мне нужен адвокат. Будто я боюсь.
— Ты не боишься?
За окном начинал накрапывать дождь, первый осенний, холодный и нетерпеливый. На подоконнике лежал пакет из пекарни, оставленный Ириной, и от него пахло корицей — сладко, назойливо, как чужой успех.
— Боюсь. Но пойду.
Никита обернулся от окна, посмотрел на меня так, как смотрел в детстве, когда я возвращалась из школы с разбитой коленкой и говорила, что все в порядке.
— Тогда я буду ждать тебя внизу. В машине. С термосом и нормальным чаем.
Зазвонил телефон. Я посмотрела на номер. Прокуратура.
— Марина Витальевна Беляева?
— Слушаю.
— Вас вызывают на допрос завтра в девять утра по уголовному делу, возбужденному по факту обрушения паркинга жилого комплекса «Северная Корона». Допрос проводит старший следователь прокуратуры Карелин Антон Валерьевич. При себе иметь паспорт и документы, относящиеся к делу.
— Принято.
Я положила трубку. Лена перестала стучать по клавишам.
— Марина Витальевна, если вас вызывают официально, это статус свидетеля. Вы имеете право прийти с адвокатом.
— У меня есть вы оба. Лена, Костя. Вы поедете со мной как мои помощники, у вас есть допуск. В кабинет не входите. Ждете в коридоре.
Слава сел напротив.
— Марина Витальевна, я обязан спросить. Антон Валерьевич будет вести допрос. Вы с ним в разводе два года. Если он попробует давить лично, я имею право остановить процесс и подать жалобу.
— Он будет давить процессуально. На «ты» мы не перейдем. Если попробует — я остановлю допрос сама. Мне не нужен адвокат, чтобы сказать «Антон Валерьевич».
Слава кивнул и вышел. В коридоре пахло его сигаретами, и я подумала, что за стеной в прокуратуре сейчас сидит человек, который когда-то носил мою фамилию, а завтра будет задавать мне вопросы по протоколу.
Я достала из сейфа диктофон. Кассета с утренним разговором посредника застройщика лежала в левом кармане, кассета с Ириной — в правом. Я перемотала пленку, поставила метку и убрала обратно. Завтра в девять у меня будет две пленки и три листа бумаги. Регистрационный лист от Светланы Ким. Расшифровка записи с Ириной. Новый расчет Кости по двум узлам опирания. Я подпишу их в кабинете прокуратуры и оставлю там как доказательства. Антон примет их, потому что у него нет выбора. У него есть только рапорт, который он обещал подать утром.
Никита приехал в восемь вечера. Позвонил в дверь тихо, кулаком. Я открыла, он вошел, снял ботинки у порога, поставил на тумбочку пакет с термосом.
— Маринка, я буду внизу. В машине. Если ты выйдешь из прокуратуры раньше девяти тридцати, я поднимусь.
— Я выйду вовремя.
— Ты всегда так говоришь.
— Я всегда так делаю.
Он кивнул на пакет из пекарни на подоконнике.
— Это от Ирины?
— Утром приходила.
— Записала?
— Записала.
— Маринка, ты уверена, что хочешь отдать эти записи Антону завтра? Он прокурор. У него наставник Лозинский. Запись с Ириной — это одно, но если у тебя есть запись с самим Лозинским, он убьет твою лицензию быстрее, чем любая проверка.
— У меня есть копия у Славы. И у Никиты.
— У меня есть копия у мамы в Москве.
Я впервые за день засмеялась. Тихо, одним выдохом. Он тоже.
— Ложись. Завтра девять. Я приеду в восемь.
Он ушел. Я закрыла дверь, повернула ключ дважды, проверила ручкой. Дверь держалась. На подоконнике пакет из пекарни пахнул корицей, и я сняла его, выбросила в мусор под раковиной. Вернулась в кабинет, села за стол, открыла регистрационный лист и фотографии обрушения. До утра оставалось одиннадцать часов. У меня было две пленки, три листа и ключ от собственного бюро в верхнем ящике стола. На месте.
Утром я снова перемерила узел опирания сама. Два сантиметра, не полтора. Костя перемерил вчера трижды, я перемерила сегодня перед выходом. Два.
Никита привез меня в прокуратуру ровно в восемь двадцать, поставил машину напротив входа, не заглушил двигатель. Лена и Костя ждали внизу, на скамье под табличкой «Прием граждан». Я поднялась одна, встала у окна в коридоре. Казенная побелка, плакат о противодействии коррупции, запах того самого одеколона, который я узнавала с закрытыми глазами. Мне не хотелось входить в его кабинет первой. Хотелось, чтобы он сам открыл дверь и увидел, что я пришла не с пустыми руками.
В папке у меня лежали три листа. Регистрационный лист Светланы Ким с ночной пометкой. Расшифровка записи с Ириной, где та произносила «компенсация за беспокойство» и «пустяк по Северной Короне, решим за неделю». Расчет Кости по двум узлам опирания с расхождением защитного слоя бетона в два сантиметра.
Дверь открылась, и в коридор вышел Антон. Без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. Под мышкой тонкая папка, почти пустая. Он увидел меня и остановился в двух шагах. Глаза трезвые и злые.
— Марина Витальевна, прошу в кабинет.
Я вошла. Кабинет был его, и пах его одеколоном, и на стуле для посетителей лежала моя же брошюра трехлетней давности «Расчет узлов опирания в монолитных каркасах». Он не убрал ее. Или убрал и положил обратно.
Я села, положила папку на колени, не раскрывая.
— Антон Валерьевич, я пришла по повестке. Допрос ведете вы. Я отвечаю на ваши вопросы в рамках уголовного дела. Никаких «ты». Никаких старых разговоров. Если вы нарушите процедуру, я прекращу допрос и подам жалобу. Это понятно?
— Понятно. — Голос служебный, сухой. Ему было проще говорить со мной так.
Он сел за стол, открыл протокол, записал дату, время, мои данные.
— Марина Витальевна, вы знакомы с материалами обрушения паркинга жилого комплекса «Северная Корона»?
— Да.
— Вы участвовали в экспертизе этого объекта два года назад?
— Да. Я подписывала акт освидетельствования скрытых работ по узлам опирания плиты перекрытия паркинга.
— В каком статусе?
— В статусе эксперта независимого экспертного бюро «Беляева и партнеры».
— Где сейчас находится подлинник вашего акта?
Я открыла папку и положила на стол первый лист.
— Вот копия регистрационного листа из городского архива. Подлинного акта в архиве нет. В деле лежит акт с другой подписью, меньшим классом арматуры и датой печати, которая не совпадает с датой регистрации. Подмену провели ночью. У меня есть копия с ночной пометкой.
Он взял лист, прочитал, положил рядом с протоколом. Пальцы на секунду сжали бумагу.
— Вы можете подтвердить подлинность этой копии?
— Могу. Передаю вам также расшифровку диктофонной записи от сегодняшнего утра. Дочь владельца застройщика Ирина Шеховцова предложила мне закрыть бюро на два месяца за компенсацию и не вмешиваться в «Северную Корону». Запись сделана легально, в ходе личного разговора, с моего согласия. И третий документ — расчет по двум узлам опирания с расхождением защитного слоя бетона в два сантиметра. Это занижение относительно проекта. Расчет выполнен инженером бюро, проверен мной лично вчера вечером и сегодня утром.
Я положила перед ним все три листа. Он посмотрел на них, потом на меня, и в его лице впервые за утро я увидела не служебный тон, а просьбу. Не прощения. Просьбу не уничтожать его этим утром. У него в папке лежал рапорт о невозможности работать под началом Виктора Лозинского. Он обещал подать его сегодня. Если он его подаст, через неделю он будет не прокурор, а представитель потерпевших.
— Марина Витальевна, вы передаете мне эти документы добровольно?
— Добровольно. Под подпись. С указанием времени передачи и вашего процессуального статуса.
Он кивнул, взял ручку, и я впервые увидела, как он пишет мою фамилию в протоколе как фамилию свидетеля, а не как фамилию бывшей жены.
— Марина, — сказал он тихо, когда я уже встала и взяла папку.
Я остановилась. Не обернулась.
— Марина Витальевна, — поправила я.
— Да. Марина Витальевна. Я подаю рапорт утром. Как обещал.
— Я знаю. До свидания, Антон Валерьевич.
Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и пошла по коридору, не оглядываясь. На лестнице пахло казенной побелкой, и я считала ступеньки до первого этажа. У него в папке лежал рапорт, и через час у него не будет ни должности, ни наставника, ни права называть меня по имени. Останется только подпись под протоколом, в котором я впервые за два года прохожу по делу как свидетель, а не как его бывшая жена.
У выхода из прокуратуры ждал мокрый ветер. Я успела надеть капюшон, пока спускалась по лестнице, и все равно волосы прилипли к вискам. Левое плечо отдавало тупой болью: всю ночь я спала на нем вполоборота, держа телефон под подушкой, как будто это могло вернуть мне контроль над собственной жизнью.