- -
- 100%
- +
Крыльцо было мокрым от ночного дождя, и я переступила через лужу, чтобы не намочить край платья. На улице пахло рекой и подгоревшей кашей из кухни. Внутри у меня под ребрами ныло от голода и от свитка, который я все еще сжимала в кулаке. Три луны. Совет дал мне три луны, чтобы решить, чью жизнь я согласна спасти. Никто не спросил, хочу ли я вообще кого-то спасать.
Я вернулась в лечебную, потому что мальчишка с красным горлом был важнее ультиматума. Йорен сидел в той же позе, только ребенок уже не хрипел, а посапывал, уткнувшись носом ему в плечо. Хороший признак. Я проверила повязку, сменила отвар, велела через час дать еще глоток и разбудить, если проснется сам.
Потом спустилась вниз, в кладовую с лекарствами. Здесь пахло сухой полынью и старым деревом, на полках стояли банки с подписями, сделанными разными почерками. Прежняя хозяйка приюта писала крупно, с наклоном, кто-то после нее - мелко и криво. Я пересчитала банки, записала в тетрадь, сколько осталось коры, сколько шалфея, сколько чистого бинта. Цифры были невеселые. На месяц работы при таком расходе не хватало. На два - тем более.
В дверь постучали. Коротко, два раза, как стучат свои.
- Открыто.
Вошла Мира, соседка, хозяйка чайной у моста. В руках у нее был узелок, от которого пахло свежим хлебом и чем-то сладким, кажется, яблоками. Она была одета в темное, волосы убраны под платок, на лице - та особая привычная тревога, с которой она приходила каждый раз, когда в окраине случалось что-то важное.
- Ела сегодня?
- Нет.
- Садись. Потом разговор.
Я села на лавку у окна. Мира развернула узелок, отломила хлеб, положила рядом два печеных яблока. Простые руки, простая еда. Я жевала и ждала, потому что Мира никогда не приходила просто так.
- В лавке у моста говорят, - начала она, не глядя на меня, - что ночью к замку Вельта приезжала Ингрид. С повозкой и двумя слугами. Ее впустили через черный ход.
Я перестала жевать.
- Через черный ход, - повторила я.
- Через кухонную дверь. Ее видели кухарки, которые выходили за водой. Плащ на ней был мокрый, волосы растрепаны. Она пробыла в замке до рассвета.
Я положила хлеб обратно на узелок. Кольцо на пальце стыло так, будто меня окунули в прорубь. Это была не физическая близость, это была ревность - моя, глупая, против которой я ничего не могла сделать. Вельт был связан со мной клятвой, его жар зависел от моих рук, но его постель, оказывается, до сих пор принадлежала не мне.
- Что еще? - спросила я.
- Слуги в замке говорят, что Ингрид теперь не невеста. Она там живет. Ей отвели комнату в восточном крыле, рядом с покоями Вельта. Рагнар якобы привез ей документ о помолвке.
- Документ о помолвке не отменяет клятву.
- Совет знает. Совету все равно. Они хотят, чтобы ты вернулась добровольно. Если не вернешься - Ингрид будет жить в замке как гостья, а к осени совет протолкнет новый ритуал. С тобой или без тебя.
Я встала. Лавка скрипнула.
- Мира, спасибо за хлеб.
- Марьяна.
- Нет, Мира. Хватит. Я поняла.
Я вышла из кладовой и пошла в свою комнату, ту, которую утром назвала своей. Комната была маленькой, с низким потолком, с узкой кроватью, застеленной серым одеялом. У стены стоял сундук, на нем - саквояж. На гвозде у двери висел мой плащ, еще влажный после вчерашнего дождя. Я закрыла дверь, села на сундук и достала из-под подкладки саквояжа маленький кожаный мешочек.
В мешочке лежал второй ключ. Не от приюта. Этот был от бельевой в замке Вельта, той самой, где я когда-то держала свои травы и сушила бинты. Я не снимала его с пояса, когда уходила. Просто забыла. А потом не смогла вернуть, потому что возвращаться в замок означало снова стать вещью.
Я положила ключ на ладонь. Он был холодный. На ободе была выбита маленькая литера - "Б", бельевая. Если Ингрид жила в восточном крыле, она наверняка уже перетряхнула все шкафы. Если она нашла этот ключ, она бы знала, что я оставила в замке часть себя. Если не нашла - значит, совет его еще не видел.
Кольцо на пальце медленно теплело. Вельт снова подошел ближе. Не ко мне - к замку. Может быть, он стоял у окна и смотрел в сторону окраины. Может быть, он думал обо мне. Может быть, рядом с ним стояла Ингрид в мокром плаще, и он держал ее руку, и его браслет не жег, потому что он наконец получил то, чего хотел.
Я сжала ключ в кулаке, потом положила обратно в мешочек, потом спрятала мешочек в саквояж, под бинты, под ножницы с монограммой Серого Пламени. Пусть лежит. Я пока не знаю, зачем он мне нужен. Но я знаю, что не отдам его ни совету, ни Ингрид.
В дверь постучали. Лена.
- Марьяна, там пришла женщина. Спрашивает тебя.
- Кто?
- Не назвалась. В плаще, капюшон надвинут. Говорит, что по делу от гильдии целителей.
Я встала, одернула платье, поправила ключ на поясе. Рука у меня была холодной, и я разжала пальцы, чтобы согреть их, прежде чем открывать дверь. Кольцо на левой руке впервые за утро стало просто теплым - не ледяным, не обжигающим, просто теплым, как будто где-то рядом стоял человек, который ждал меня не как вещь, а как работу.
Я открыла дверь и впустила в приют запах мокрого сукна, дорожной пыли и чужих, слишком сладких духов. Женщина в плаще была невысокой, с узкими плечами и привычкой держать голову так, будто над ней на две ступени больше потолка. Капюшон она откинула сама, без спроса.
Рагнар.
Я узнала его по запаху - старый пергамент, сургуч и немного ладана, который он возил с собой из совета. Лицо у него было спокойное, как у человека, который привык приходить в чужой дом и оставаться в нем хозяином. На груди, поверх дорожного плаща, висел знак старшего советника - бронзовая пластина с гербом Дома Серого Пламени.
- Гильдия целителей, - сказала я, не двигаясь. - Лена сказала - по делу от гильдии.
- Гильдия шлет меня сюда чаще, чем следовало бы, - ответил он и шагнул через порог без приглашения. - А я шлю себя к тебе, потому что устал писать письма, которые ты не читаешь.
Я закрыла дверь. Пусть войдет. Пусть посмотрит, как я живу. Пусть потом доложит совету, что бывшая жена дракона спит на сером одеяле и ест хлеб из чужих рук.
- Ты пришел не от гильдии, - сказала я.
- Я пришел от рода. От тебя - зависит, от чего именно. - Он остановился посреди комнаты, посмотрел на узкую кровать, на сундук, на саквояж. - Мило. И честно. Это мне в тебе всегда нравилось.
- Тебе во мне нравилось много лишнего. Поэтому мы здесь.
Рагнар усмехнулся. Усмешка у него была старая, отработанная на десятках советов и приемах. Он сел на лавку у окна без приглашения, положил руки на колени и посмотрел на меня так, как смотрят на вещь, которую собираются купить.
- Совет недоволен, - сказал он. - Вельт слабеет. Браслет не дает ему спать, он теряет вес, его голос звучит так, будто в горле у него угли. Если так пойдет дальше, через две луны нам придется выбирать между ритуалом и похоронами.
- Тогда пусть выбирают ритуал.
- Совет не может выбрать ритуал без тебя, Марьяна. Ты это знаешь.
- Я знаю, что без меня совету придется худо. Это разные вещи.
Кольцо на моем пальце снова стало теплым. Не горячим - просто теплым, как будто где-то за стеной приюта стоял человек, который слышал каждое мое слово и не знал, что с этим делать. Вельт не мог быть так близко. Между замком и окраиной - час ходьбы, и дождь еще не кончился. Но кольцо врало редко. Врало обычно сердце.
- Мне предлагали сделку, - сказала я. - Прямо сейчас, в этой комнате.
- Совет предлагает тебе не сделку, - ответил Рагнар. - Совет предлагает тебе выбор. Вернуться добровольно и сохранить место в роде. Или ждать, пока Ингрид займет твое место законно.
- Ингрид не займет мое место. Клятва не пустит.
- Клятва не пустит ее в спальню Вельта, - кивнул Рагнар. - Но клятва не запретит ей сидеть за его столом, носить его герб и рожать ему детей, которых совет признает по праву дома.
Я почувствовала, как под ребрами стало холодно. Не от кольца. От того, что Рагнар впервые сказал вслух то, что я сама себе не разрешала думать.
- Дети, - повторила я.
- Дети, - подтвердил он. - Совету нужен наследник. Если клятва не пускает Ингрид в спальню, совет найдет способ обойти клятву. Или подождать, пока Вельт ослабнет настолько, что подпишет все, что ему дадут.
- Ты мне угрожаешь.
- Я тебе объясняю. - Рагнар встал, одернул плащ. - У тебя три луны. Не потому, что совет добрый. А потому, что через три луны Ингрид получит право потребовать ритуал от твоего имени. По статуту рода, если жена не является на ритуал добровольно, его может потребовать любая одобренная советом женщина дома. Ингрид уже одобрена.
Я села на сундук. Руки у меня стали холодными, и я сжала их в замок, чтобы не было видно дрожи.
- Значит, совет дал мне три луны не из милости.
- Совет дал тебе три луны, чтобы ты сама выбрала, на каких условиях вернуться, - ответил Рагнар. - Если через три луны ты не явишься, явится Ингрид. И условия буду диктовать я.
Он шагнул к двери. Я не двинулась с места.
- Рагнар.
Он остановился.
- Кольцо на моей руке, - сказала я. - Кто его снять может, кроме меня?
- Никто, - ответил он, не оборачиваясь. - Потому что клятва защищает не род. Она защищает тебя. Пока ты носишь кольцо, род не может выкинуть тебя окончательно. Совет это знает. И Ингрид это знает тоже.
Дверь закрылась. Я сидела на сундуке и слушала, как стихают шаги в коридоре. Потом встала, подошла к окну и увидела, как Рагнар выходит из приюта, как Лена подает ему плащ, как он накидывает его на плечи и идет по грязи к мосту, не оглядываясь.
Кольцо на моей руке впервые за день стало горячим. Не ледяным, не просто теплым - горячим, как будто кто-то сжал мне палец в кулак и не собирался отпускать. Я посмотрела на запад, в сторону замка. Отсюда, с окраины, замка не было видно. Но я знала, что он там. И я знала, что он знает, что я здесь.
Я достала из-под подушки чистый лист и начала писать. Не письмо совету. Не ответ Рагнару. Список. Три луны. Три пункта. Первое - лечебная работа, чтобы у приюта было имя. Второе - гильдия целителей, чтобы у меня была крыша вне рода. Третье - Вельт, чтобы он пришел ко мне сам, а не совет его присылал.
Я поставила точку, сложила лист вчетверо и спрятала в саквояж, под бинты. Потом взяла ключ от бельевой, повертела в пальцах и положила обратно в кожаный мешочек. Не сегодня. Сегодня - работа. Сегодня - лечебная. Сегодня - Йорен, красное горло, чистые повязки и горячий отвар.
Я вышла из комнаты и заперла дверь на ключ.
Коридор пах мокрой штукатуркой и лавандой, которую Лена рассыпала по бельевой, чтобы перебить запах старой крови. Я заперла дверь своей комнаты на ключ, спрятала ключ обратно в кожаный мешочек и пошла по лестнице вниз, держась за перила. Под ногами скрипело. Лампа в конце коридора коптила, и от этого лицо Йорена, который сидел на нижней ступеньке с миской остывшей каши, казалось серым.
- Горло? - спросила я.
- Лучше, - он встал, вытер рот рукавом. - Но кашель ночью опять.
- Покажи.
Он послушно открыл рот, как делал это уже третий раз за два дня. Горло было красным, но без белого налета. Хорошо. Не лихорадка, не чахотка, просто холод и сырость, от которых дети на окраине кашляют до крови каждую зиму. Я отпустила его и пошла в лечебную, где на столе уже лежал чистый бинт, рядом с ним - глиняная миска с водой и три сухих корня алтея.
Лена встретила меня у двери, сразу зашептала:
- Марьяна, там приходили.
- Рагнар уже ушел, - ответила я, проходя мимо нее.
- Не Рагнар. Потом. Женщина.
Я остановилась.
- Какая женщина?
- Высокая, в сером. Духи сильные, сладкие, я такие в замке чувствовала. - Лена сглотнула. - Она спрашивала тебя. Сказала, что подождет. Я сказала - тебя нет. Она сказала - передай, что Ингрид заедет завтра. С подарком.
Кольцо на моем пальце дернуло, будто кто-то дернул за нитку. Не обожгло, не остыло - дернуло, как тянет поводок, когда лошадь чует хозяина. Я сжала зубы и поставила саквояж на стол.
- Что она хотела?
- Не сказала. Только смотрела. - Лена понизила голос. - Марьяна, она на меня смотрела так, будто я ей должна.
- Ты ей ничего не должна.
- Я знаю. Но она так смотрела.
Я развернула бинт, проверила, что он чистый, и начала мять в руке корень алтея, чтобы он дал сок. Запах был горький, сладковатый, и от него чуть отпускало тугую пружину под ребрами. Ингрид. Завтра. С подарком. Подарок от женщины, которую Вельт привел в замок на мое место, - это не лента и не перчатки. Это способ показать, что бывшая жена может быть полезной, если будет тихой.
- Лена, - сказала я, не поднимая глаз. - Завтра утром принеси мне ключ от бельевой.
- Ключ у тебя, - осторожно ответила она.
- Я отдам тебе. Дубликата нет?
- Есть. У Миры, в чайной. Она хранит, потому что бельевая раньше была ее кладовой.
- Спроси у Миры. Скажи - мне нужен свой ключ, не тот, что на шнурке у пояса.
Лена моргнула, но спорить не стала. Ушла, шурша юбкой по каменному полу. Я осталась одна, размяла в руке второй корень, залила кипятком из медного чайника, стоявшего на жаровне, и накрыла миску тряпицей, чтобы пар не уходил. Десять минут. Потом отвар, потом теплое питье Йорену, потом чистая повязка маленькой Аське, у которой от сырости снова расчесались руки.
Через десять минут я сняла тряпицу, понюхала пар. Горько, но ровно. Перелила отвар в глиняную кружку, добавила ложку меда из банки, которую Лена держала на верхней полке, и понесла наверх. Йорен взял кружку обеими руками, отпил, сморщился.
- Горько.
- Значит, работает. Пей.
Он пил, а я стояла у окна и смотрела на запад. Дождь перестал, но воздух был тяжелый, темный. Где-то там, за крышами, за мостом, за полями, стоял замок Дома Серого Пламени. Там сейчас горел камин в большом зале, и кто-то другой грел руки у этого огня. Не я.
Кольцо снова стало теплым.
- Йорен, - сказала я, не оборачиваясь. - Завтра к обеду придет женщина в сером. Ты ее в лечебную не пускай. Скажи - хозяйки нет.
- А если она спросит, где хозяйка?
- Скажи - по делам гильдии.
Он кивнул. Мальчишка был не из тех, кто задает лишние вопросы. Может быть, поэтому я его и держала при себе. Я забрала у него пустую кружку, сунула под мышку чистый бинт и пошла обратно в лечебную, досыпать порцию Аське. Завтра будет Ингрид. Завтра будет подарок. А сегодня - работа, и работа меня не подведет.
Глава 3. Чужие духи
Фолиант лежал на столе, раскрытый на странице с долгами, и пах старой кожей и пылью. Я вела пальцем по столбцам, считая серебро, и кольцо на моей руке холодило, будто тоже не хотело здесь быть. Дом Серого Пламени задолжал травнице Ровене за три зимы сушеного зверобоя и за поставку коры ивы, и сумма была такая, что хватило бы на год жизни в приюте, не спрашивая ни у кого разрешения.
За окном пахло снегом и чьим-то дымом, и в этом дыму я уловила знакомую нотку, чужую, сладкую, слишком дорогую для окраины. Тяжелые духи, от которых у меня всегда начинало ныть в висках. Я подняла голову раньше, чем услышала шаги.
— Доброго утра, — сказала я ровно и не встала. Потому что я не была здесь гостьей. Я считала долги собственного мужа, чтобы знать, сколько у меня украли, пока я варила ему отвары от жара в костях.
Ингрид вошла в распахнутую дверь кабинета, как входят в собственную спальню, с улыбкой, от которой хотелось протереть лицо. На ней было пальто с бобровым воротником, на плече — шаль, от которой тянуло теми самыми духами, и я вдруг вспомнила, как эти же духи оставались на воротнике Вельта, когда он возвращался из замка поздно и делал вид, что ничего не было.
— Я привезла помощь приюту, — сказала она и поставила на стол лакированную шкатулку. — Двести серебряных от Дома Сольвейг. Для детей. И для тебя лично, если ты передумаешь.
Кольцо на моем пальце стыло так, что костяшки побелели. Я спрятала руку под стол и не двинулась. На шкатулке была выжжена печать Сольвейг, и я знала, что любой, кто возьмет из нее монету, будет должен роду, и совет это увидит, и совет это запишет.
— Сядь, — сказала я. — Раз уж пришла деньги предлагать, послушай, за что у меня тут долг. Дом Серого Пламени должен травнице Ровене за три зимы. Двести двадцать серебряных. Дом, в котором я была женой, не заплатил женщине, которая его лечила. Сколько ты готова отдать, чтобы это закрыть, и сколько ты готова отдать, чтобы это запомнили как твою милость.
Она моргнула, и я увидела, как у нее дрогнули пальцы на ручке шкатулки. Она пришла купить меня, а не считать книги, и теперь книга стояла между нами, открытая, грязная, и в ней черным по серому было написано, что дом, куда она собиралась войти, жил моими отварами.
— Двести двадцать, — повторила она тише, и я кивнула, не улыбаясь.
— И отдельной строкой, — сказала я, — реестр лекарских поставок в замок за последние пять лет. Я хочу знать, за что платили, за что нет, и кто подписывал. Если совету нужна невестка, совету придется сначала разобраться с приходом, а потом уже выбирать, кого в этом приходе слушать.
В дверях кабинета стало тесно. Вельт стоял в проеме, плечом к косяку, и смотрел на меня так, будто впервые видел, как я работаю. На его запястье браслет-клятва тихо светился сквозь рукав, и я знала, что он чувствует мой холод кольца на расстоянии, и знала, что ему сейчас больно, и эта мысль не принесла мне облегчения.
— Марьяна, — сказал он, и голос у него был низкий, глухой, как у человека, который долго не пил. — Не бери у нее деньги. Я закрою долг.
Я посмотрела на него поверх книги, и шкатулка с печатью Сольвейг стояла между нами, как маленькая граница, и я впервые за эту зиму почувствовала, что граница эта моя. Я выбрала себе площадку, я считала чужие долги, и впервые за долгое время мои руки занимались тем, что я умею, а не тем, что мне приказали.
— Хорошо, — сказала я, не глядя на Ингрид. — Закрой. Прямо сейчас. Из своего сундука, а не из сундука рода. И я хочу видеть расписку Ровены.
Лена втащила корзину с битым горшком и остановилась, увидев, что я не одна. Она переводила глаза с меня на Вельта, и на ее лице было то выражение, которое у прислуги бывает, когда они не знают, кого обслуживать первым, и очень боятся ошибиться.
— Уголь принесла, — пробормотала она. — И сказали, у маленькой Ольги опять жар поднялся. Я подумала, ты захочешь посмотреть сама, а не отправлять меня с чужим отваром.
— Поставь у двери, — сказала я, и она послушно опустила корзину, и уголь из нее просыпался на пол серой пылью, и я видела, как Вельт отметил это движение и как его брови дрогнули. Он никогда раньше не бывал в лечебной приюта, и, наверное, ему было странно смотреть, как его бывшая жена командует девочкой, которая год назад мыла котлы в замковой кухне. Странно ему было или нет, а кольцо у меня на пальце впервые за утро стало не холодным и не обжигающим, а просто ровным, как будто клятва перестала спорить и прислушалась.
— Ты слышал, — сказала я ему, — жар. Если ты останешься стоять в дверях, браслет у тебя на руке будет гореть до ночи, а если ты отойдешь на три шага и поможешь Лене перенести ящик с сухим зверобоем на полку, он, может быть, поутихнет. Я не обещаю. Я не знаю, на каком расстоянии твоя клятва перестает жалить, и тратить на это утро не хочу. У меня ребенок.
Он не ответил, и я подумала, что он сейчас уйдет, потому что ему непривычно, когда ему указывают, куда встать в комнате, где он бывал только гостем. Но он снял плащ, повесил его на крюк у двери, и крюк этот был низкий, детский, и край плаща подмел пол, и я отвернулась, чтобы он не увидел, как у меня дернулась щека. Он подошел к ящику, поднял его обеими руками, и я увидела, как напряглись у него на шее жилы, и как Лена отскочила, будто он ее ударит, и как он поставил ящик точно под верхнюю полку, не задев ни одной склянки.
— Там у тебя на полке справа, — сказала я, не оборачиваясь, — банка с сухой полынью. Если она стоит криво, поправь, иначе она свалится на голову тому, кто полезет за ивовой корой.
Он поправил. Я слышала, как стекло стукнуло о стекло, и как он отступил на полшага, и кольцо у меня на пальце потеплело так ровно, что я забыла про него и вспомнила только тогда, когда у меня на руке запульсировала жилка и стало ясно, что браслет на его запястье впервые за зиму не горит. Он стоял в моей лечебной, в трех шагах от меня, и впервые за долгое время ему не было больно, и я не знала, радоваться мне этому или ненавидеть себя за то, что мне от этого чуть полегчало.
Я открыла дверь в палату, и там на кровати у стены сидела Ольга, ей было лет шесть, у нее были серые глаза и слишком тонкие запястья, и она смотрела на меня с тем выражением спокойной обреченности, которое бывает у детей, привыкших к боли. Мать у нее умерла прошлой весной, отец сдал ее в приют, когда заболел, и платить за нее было некому, и совет Дома Серого Пламени считал, что таким детям в приюте делать нечего, потому что они не наследники и не невесты, и нечего тратить на них лекарскую руку. Совет считал, а я считала иначе.
— Доброе утро, маленькая, — сказала я и села рядом, и положила ладонь ей на лоб, и ладонь у меня была холодная, потому что я только что перебирала травы, и Ольга зажмурилась, и жар под моей рукой был ровный, сухой, нехороший.
— Горло смотри, — сказала я, и она послушно открыла рот, и я увидела красное, опухшее, в мелких белых точках, и у меня внутри что-то сжалось, потому что я знала эту картину. Я сама болела этим в детстве, и бабка меня вытаскивала медовым отваром с полынью, и после этого отвара я неделю ничего не слышала, а потом слышала слишком громко, и мир не казался мне тише. Я сжала Ольге плечо, и она вцепилась мне в рукав, и кольцо у меня на пальце кольнуло током, и я дернула рукой, и она вскрикнула, и у двери Вельт сделал шаг внутрь, и я остановила его взглядом, потому что в этой комнате командую я.
— Лена, — сказала я, не оборачиваясь, — банку с медом из нижнего ящика, и кружку кипятка, и чистую тряпицу. И сразу тащи, не стой.
Лена убежала, а я достала из кармана передника костяную иглу и протянула Вельту рукой, в которой не было кольца. Он взял, и его пальцы были горячие, и я впервые за эту зиму не отдернула руку, потому что мне нужна была игла, а не разговоры. Я подцепила ею налет с горла ребенка, и Ольга дернулась, и я прижала ее голову к себе, и пахла она молоком и печной золой, и я вспомнила, как сама так пахла, когда меня лечила бабка.
— Мед, — сказала я, и Лена поставила передо мной банку, и я зачерпнула пальцем густое, темное, и положила Ольге на язык, и велела держать и не глотать, и она послушно закатила глаза, как делают дети, когда им больно, но терпят. В этот момент Вельт кашлянул, и я не обернулась, но я слышала, как он переступил с ноги на ногу, и как скрипнула половица под его весом, и как он сел на табурет у двери, не на самый удобный, а на тот, который был ближе всего к выходу, чтобы не давить. Он впервые в жизни сел так, чтобы не давить, и я почувствовала, как у меня защипало в носу, и прижала Ольгу крепче, и она пискнула, и я разжала руки, и ничего не сказала.
— Через час посмотрю еще раз, — сказала я Лене. — И если жар не спадет, дашь ей вторую ложку, и третью, но не больше, потому что мед тоже яд, если его слишком много. И принеси мне расписку Ровены, как только Вельт закроет долг. Я хочу видеть почерк Ровены, а не печать Сольвейг.
Лена кивнула и убежала, а я сидела на кровати Ольги, и слышала, как Вельт дышит у двери, и кольцо у меня на пальце было теплое, и браслет у него на запястье, я знала, молчит, и впервые в этой зиме в комнате было не холодно. Я не поблагодарила его. Я не посмотрела на него. Я просто сидела с чужим ребенком на руках, и мои руки пахли медом и полынью, и это пахло работой, и работой я больше не была ему должна.
Я услышала, как за дверью палаты заскрипели половицы, и поняла, что Лена вернулась слишком быстро, чтобы успеть сварить отвар и принести расписку. Значит, она забыла, за чем шла, или ей помешали. Я осторожно убрала руку со лба Ольги, укрыла ее серым одеялом до подбородка, и встала, и колени у меня хрустнули, потому что я просидела на низкой кровати дольше, чем собиралась. Вельт тоже встал со своего табурета у двери, и я увидела, как он посмотрел на мои руки, и на его лице мелькнуло что-то, что я отказалась узнавать.
Дверь открылась, и вошла не Лена. Вошла Мира, хозяйка чайной у моста, в своем всегдашнем темном платке, пахнущая дымом и мятой, и за ней следом Торвен, управляющий замком, с каменным лицом и с кожаной папкой под мышкой. У меня внутри сжалось, потому что Торвен никогда не приходил в приют без приказа, а приказы из замка в последнее время не приносили мне ничего, кроме нового ожога. Я выпрямила спину и вытерла руки о фартук, и мед на пальцах смешался с полынью, и запах стал почти домашним, почти моим.