- -
- 100%
- +
Я медленно отложила перо и встала.
- Передай управляющему, что печать реестра ставит печатник квартала по согласию двух свидетелей из цеха, а глава рода в уставе не упомянут. Сверток приму, печать - нет.
Он кивнул, поставил на верстак сверток в серой бумаге и вышел, не оглядываясь.
Я развернула бумагу. Внутри лежала глиняная банка с лечебным маслом, та самая, которую Рейнар приносил для Сони, - только без крышки и без записки. Под банкой - тонкая тетрадь, исписанная знакомым округлым почерком Мирцы. На первой странице стояло: «Расходы мастерской Л. Мирен за прошлый месяц, копия».
Я полистала. На последней странице, через косую линию, было приписано другой рукой - сухой, с нажимом: «Сверка с домом Ард проведена. Расхождений не найдено. Подпись управляющего». И ниже, еще одной рукой, уже незнакомой: «Печать реестра подтверждаю. Хранитель печати Т. Ард».
Торвен.
Я закрыла тетрадь. У меня в руках был документ, в котором хранитель родовой печати собственноручно подтверждал, что печать мастерской принадлежит реестру рода Ард. Это значило, что любая проверка увидит не мою мастерскую, а отделение чужого дома. Это значило, что разрешение, которое я вчера взяла у нотариуса без родовой печати, можно объявить подложным, потому что подлинная печать - у Торвена.
Соня смотрела на меня через стол, не мигая.
- Лада, - сказала она тихо, - это плохая бумага?
- Это очень плохая бумага, - ответила я. - Эта бумага хочет, чтобы я снова была чужой женой.
Я взяла перо и подписала на обложке счетной книги: «Документ принят, проверен, оспорен. Лада Мирен, мастер, собственноручная подпись». Подпись я поставила с нажимом, чтобы чернила въелись в бумагу, и чтобы никто потом не сказал, что я не знала, что подписываю.
Потом я спрятала тетрадь Мирцы в кожаный мешочек на груди, туда же, где лежала моя собственная, и повернулась к Соне.
- Сейчас мы с тобой пойдем к Яреку Лосю. Ты будешь стоять рядом и смотреть, как я ставлю свою печать на свою книгу. Это свидетели, Соня. Это для того, чтобы завтра, когда Торвен приведет печатника, у меня на странице уже стояло мое имя, а не его.
- А Рейнар? - спросила она, и я услышала в этом голосе всю Марту Зинич вместе со всем кварталом.
- Рейнар пусть приходит сам, когда снимет с воротника чужой запах, - сказала я. - А пока у меня в мастерской работает только моя печать.
Я положила ключ от мастерской в карман, и он впервые за день не показался мне чужим.
Ярек встретил меня у своей калитки, и я сразу увидела, что он не спал. Под глазами у него лежали тени, фартук был перепакан мукой, а на щеке белела полоса от известки. Печник из него вышел отличный, но готовить он по-прежнему не умел.
- Лошадь, - сказала я, и он вытер руки о тряпку. - Ярек, мне нужно, чтобы ты поставил свою печать на мою счетную книгу. Сейчас, при Соне, при мне, при тебе. И чтобы ты запомнил, что ты это сделал.
Он посмотрел на меня, не моргая, потом на тетрадь в моих руках, потом на Соню, которая стояла за моим плечом и держала мой рабочий ящик с клещами, как держат чужого ребенка - бережно и испуганно.
- Лада, - сказал он тихо. - Я должен тебе за ремонт печи. Я могу просто подписать.
- Нет, - ответила я. - Если ты мне должен, ты поставишь свою печать как свидетель, а не как должник. Это разные вещи. Должник платит, свидетель говорит правду.
Он кивнул, и я поняла, что он понял. Ярек умел краснеть от слов "долг" и "честь" одинаково, и сейчас он покраснел так, что даже шея стала красной.
Мы вошли в мастерскую. Соня поставила ящик на верстак, я разложила счетную книгу на чистой доске и придавила углы гайками. Ярек стоял у двери, и я видела, что он считает инструменты на стене, чтобы не смотреть на меня.
- Здесь, - сказала я и показала ему строку. - Видишь, на полях уже написано: не мое, мое, возврат, спор. Я хочу, чтобы ты поставил свою печать под последней строкой и написал: "Расходы проверены при мне, мастер свободен от чужого счета".
Он достал свою печать - маленькую, медную, с лосем, - подышал на нее, приложил к подушке и аккуратно оттиснул под строкой. Потом взял перо и вывел криво, по-печному:
"Расходы проверены. Мастер свободен. Ярек Лось".
- Хорошо, - сказала я и посмотрела на Соню. - Теперь ты.
Она вытаращила глаза.
- Лада, у меня нет печати.
- Тебе и не нужна печать. Тебе нужны руки и память. Иди сюда.
Она подошла, и я положила ее ладонь - ту, на которой еще розовела полоска от ожога - на счетную книгу, поверх моей подписи.
- Запомни, как выглядит эта страница. Запомни, что Ярек поставил печать. Запомни, что я подписала. Запомни, что в этой книге нет ни одной строки дома Ард. Если завтра Торвен приведет печатника и скажет, что я подделала записи, ты расскажешь ему то, что видишь сейчас. Понятно?
- Понятно, - сказала она и посмотрела на свою ладонь, как на карту.
Я убрала книгу в кожаный мешочек и затянула шнурок. Потом повернулась к Яреку и спросила:
- Ты можешь завтра утром быть у нотариуса, если я попрошу?
- Могу, - сказал он. - Если попросишь.
- Попрошу, - ответила я. - Иди спать, Лось. У тебя известка на щеке.
Он провел рукой по лицу, размазав известку еще больше, и ушел, и я слышала, как за калиткой он бормочет себе под нос: "Свободен, свободен, мастер свободен".
Соня смотрела на меня через стол.
- Лада, - сказала она тихо, - а если Торвен скажет, что Ярек мне должен и потому не свидетель?
- Ярек мне должен за печь, - ответила я. - Это про печь. А его печать на моей книге - это про его слово печника. Слово печника не покупается ничьим долгом. Поэтому завтра я поеду к нотариусу и попрошу его записать отдельно: Ярек Лось, свидетель по собственному желанию, не в уплату долга.
- А если он не запишет?
- Запишет. Я ему вчера заплатила за разрешение, и он еще не понял, что я заплатила ему как мастер, а не как бывшая жена Рейнара.
Соня фыркнула, и я впервые за день увидела, как она улыбается. У нее на верхней губе была соль, и я стерла соль пальцем.
- Иди мой руки, - сказала я. - И ложись спать. Завтра ты мне понадобишься трезвой и с памятью.
Она ушла, а я осталась одна в мастерской, и впервые за три недели тишина не казалась мне чужой. Утром я поеду к нотариусу и положу на его стол две тетради: свою и ту, что прислал управляющий. И пусть он сам решит, чья рука дрожала сильнее, когда расписывалась за печать мастерской.
Я положила ключ от мастерской под подушку и впервые легла спать в своей мастерской, на своем верстаке, под своим одеялом, и запах полыни с крыльца больше не казался мне чужим знаком. Он казался мне запахом дома.
Утро началось с того, что я проснулась от запаха чужих духов. Не своих. Тех, сладких и тяжелых, которые стояли в спальне дома Ард, когда там бывала Ингрид. Я лежала на верстаке, прикрытая старым одеялом, и первые секунды не могла понять, где я. Потом верстак. Потом мастерская. Потом холодный воздух из щели в двери. И чужой запах, от которого у меня свело челюсть.
Я встала, потому что лежать и нюхать чужое - это уже слишком даже для меня.
Духи были не на мне. Они были на всем: на дверной ручке, на полотенце у рукомойника, на моей рабочей куртке, висевшей на гвозде. Кто-то вошел ночью, пока я спала, прошелся по мастерской и оставил за собой сладкий липкий след. Не украл. Не сломал. Просто пометил. Я открыла рабочий ящик - инструменты на месте, клещи, формы. Зеркальное блюдо под полотном - тоже. Ничего не пропало, только воздух стал чужим.
Я села на табурет и поняла, что это и есть ответ. Ингрид не будет ждать заката, чтобы договориться с Рейнаром о печати. Она уже здесь, уже в моей мастерской, уже оставила свой след. И теперь по кварталу пойдет слух, что новая невеста заходила ко мне за заказом по-свойски, без стука, как к подруге. Марта Зинич к утру расскажет это трижды и добавит от себя.
Я взяла тряпку, смочила ее в уксусе и начала протирать дверную ручку. Медленно, круг за кругом, пока металл не перестал пахнуть. Потом полотенце. Потом куртку. Я терла так, что тряпка стала серой, а руки покраснели, и все это время я считала, сколько раз за ночь кто-то мог открыть мой замок. Замок цел. Ключ лежал у меня под подушкой, я проверяла. Значит, замок открыли другим ключом. А других ключей от моей мастерской быть не должно.
Соня пришла, когда я уже домывала пол. Она остановилась у порога, понюхала воздух и сказала:
- Лада, тут пахнет как у них.
- У кого - у них?
- У невесты. У Ингрид. Я вчера у чайной видела, как она выходила из кареты, и от нее пахло так же.
Я выпрямилась. Значит, не показалось. Значит, Ингрид действительно была здесь ночью. И значит, у нее есть ключ, который не должен существовать. Либо его сделали, либо его украли, либо его оставил тот, кто имел право входить в мастерскую до развода. Управляющий дома Ард. Тот самый, что оставил пустой горшок и украл мою печать.
Я повесила тряпку и посмотрела на Соню.
- Слушай меня внимательно. Сейчас ты пойдешь к Яреку Лосю и скажешь ему две вещи. Первая: пусть сегодня никуда не уходит из дома, я к нему приду. Вторая: пусть посмотрит свои записи по замку, кто и когда менял личинку в моей двери. Он печник, он чинил мне петли, он может знать.
- А если не знает?
- Тогда узнает. Иди.
Она ушла, а я осталась стоять посреди мастерской, которая снова пахла чужим. Только теперь я знала, чьим. И это меняло все. Если Ингрид заходила сюда как к себе домой, значит, она либо уже считает себя частью рода Ард, либо ей дали право ходить туда, куда не пускают даже меня. И в обоих случаях выход один - идти к нотариусу не с одной тетрадью, а с двумя, и показать ему, что замок в моей мастерской открывают чужим ключом.
Я сняла куртку с гвоздя, вывернула ее наизнанку и повесила обратно. Потом надела чистую, ту, что лежала в ящике под замком. Чужие духи не должны остаться на мне, когда я поеду в совет.
На столе у двери лежал мой ключ. Я взяла его, подержала на ладони и впервые подумала, что одного ключа мне уже мало.
Я не поеду в совет. Я поеду к Яреку Лосю, и это было решение, которое я приняла, пока стояла босиком на холодном полу и сжимала в руке ключ от собственной мастерской.
Соня вернулась через полчаса, запыхавшаяся, с красными щеками.
- Лось говорит, что личинку на твоей двери меняли позавчера, - выпалила она с порога. - Не он. Ему сказал сосед-слесарь, что приходил мастеровой от дома Ард, с ключом от черного хода. Слесарь видел, как тот подбирал ключ к твоему замку.
- Какой мастеровой?
- Не знает. В капюшоне. Но Лось говорит, что у того мастерового на сапогах была грязь с нашей улицы, потому что слесарь нашу грязь знает, он сам из квартала.
Я села на табурет. Голова была тяжелая от запаха уксуса и чужого. Значит, замок мне вскрыли не Ингрид. Замок мне вскрыли мастеровым от дома Ард, который пришел с ключом от черного хода. Значит, у мастеровой от дома Ард есть ключ от черного хода моей мастерской. А черный ход моей мастерской - это дверь в подвал, которую я сама заложила камнем и известкой. И известка на этой кладке должна быть еще белая, потому что Ярек клал ее мне вчера.
- Лось дома? - спросила я.
- Ждет тебя.
- Идем. Куртку оставь, надень ту, что в ящике.
Мы вышли через парадную дверь. На крыльце еще пахло полынью и чуть-чуть лавандой. Я заперла дверь на ключ, проверила рукой, и мы пошли через двор к калитке Ярека. Соня держала меня за рукав и молчала, и я была ей за это благодарна, потому что если бы она спросила меня сейчас про Ингрид, я бы не ответила.
У Ярека в кухне пахло известкой и горячим хлебом. Он сидел за столом и чинил замок от своей собственной двери, и руки у него были в железной пыли.
- Сядь, - сказал он мне вместо приветствия. - Чай будешь?
- Буду. И ты сядь. И расскажи мне про мастерового в капюшоне все, что знаешь.
Он сел, налил себе чаю, и я впервые увидела, как Ярек Лось собирается с мыслями. Обычно он говорил сразу, грубо и коротко, а тут мял, мял и наконец сказал:
- Слесарь мой, Гвоздь, он плохой человек, но честный, когда речь про замки. Он сказал, что мастеровой пришел от дома Ард с ключом, который подходит к твоему замку. Ключ был старый, медный, с бородкой, каких сейчас не делают. Гвоздь сказал, что такие ключи были у прислуги дома Ард лет двадцать назад, когда еще был жив мой отец.
- Значит, ключ из старого набора.
- Да. И значит, кто-то из дома Ард хранит эти ключи до сих пор. И кто-то вчера этим ключом открыл твою мастерскую.
Я отпила чай. Он был горький и слишком крепкий, и у меня свело челюсть, и я поняла, что это не от чая. Это от того, что мне нужно сейчас сказать вслух то, что я думаю.
- Ярек, - сказала я, - я думаю, что управляющий дома Ард, Мирца, не уходила. Она ушла из мастерской, но не ушла из дома. И у нее есть ключ от моей мастерской, потому что она была ключницей дома Ард и имела право входить в любую мастерскую, которую арендовал род.
Ярек поставил кружку.
- Мирца? - переспросил он. - Та самая, что приходила к тебе через черный ход?
- Да. И я думаю, что она приходила не от себя. Она приходила от Торвена Арда. И вчера ночью она же впустила Ингрид Сольвей в мою мастерскую через парадную дверь, а потом ушла.
- Зачем Ингрид к тебе ночью?
- Чтобы пометить. Чтобы утром весь квартал знал, что новая невеста Арда заходит ко мне без стука. Чтобы Марта Зинич рассказала эту историю трижды и добавила от себя.
Ярек покраснел. У него на скулах выступили красные пятна, как у мальчишки.
- Лада, - сказал он, и голос у него был хриплый. - Если Ингрид побывала у тебя ночью, то Торвен знает. А если Торвен знает, то он знает и про мою печать в твоей книге.
- Да.
- И он знает, что мы пойдем к нотариусу.
- Да.
- И он знает, что у меня на сапогах грязь с нашей улицы, потому что слесарь Гвоздь ему расскажет, потому что Гвоздь боится Торвена.
Я поставила кружку и посмотрела Яреку в глаза. У него были серые, честные глаза печника, который никогда не лгал даже в мелочах.
- Ярек, - сказала я, - мне сегодня нужно съездить к нотариусу. Но прежде чем я поеду, мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь.
- Какую?
- Сними с моей двери личинку и поставь новую. Свою. Ту, которую ты сделаешь сам, и ключ от которой будет только у меня. И пусть Гвоздь это сделает, и пусть Гвоздь скажет слесарю из дома Ард, что личинку поменяли по моей просьбе, и пусть он не говорит, что это я попросила.
- А если спросят зачем?
- Скажи, что я боюсь воров. Это правда.
Ярек встал и пошел к двери.
- Лось, - окликнула я. - И не говори никому, что я к тебе приходила. Соня тоже не скажет.
Он кивнул и ушел, а я осталась сидеть в кухне, где пахло известкой и горячим хлебом, и смотрела на свои руки. На пальцах у меня были красные полосы от уксуса и тряпки, и под ногтями застряла чужая грязь, и я впервые подумала, что замок на моей двери должен быть не только моим. Должен быть моим единственным. И что для этого мне придется сделать то, чего я не делала никогда: попросить соседа о помощи и не заплатить ему за это как за работу.
Глава 4. Ключ у двери
Ключ в руке был холодный. Я нашарила замочную скважину до света, на ощупь, потому что фонарь на крыльце Марта так и не зажгла, а мой собственный я забыла в лечебной. Скрипнуло, дверь пошла, и в мастерской пахло холодным углем и чужим одеколоном, который я узнала бы и с закрытыми глазами. Тонкий, хвойный, с нотой полыни. Управляющий дома Ард был здесь, пока я сидела в совете.
Я заперла дверь изнутри, задвинула щеколду, потом прошлась вдоль полок. На столе у печи стоял пустой глиняный горшок, рядом - банка с лечебным маслом без печати. На крышке банки пальцем было выведено по пыли: «у северной стены, третья снизу». Я не стала трогать. Я села на табурет, положила руки на колени и стала ждать, пока ровно не задышу.
Печь была холодная. Утром я так и не растопила - не было времени, не было угля, не было смысла начинать день с пустого жара. Сейчас это оказалось к лучшему. Если бы я варила, любая трещина показала бы не только его ложь, но и мою усталость, а усталость в стекле видна так же ясно, как грязь на руках.
Соня спала в углу на овчине, поджав обожженную руку к груди. Перевязь я сняла еще вчера, кожа порозовела, но девочка все равно ворочалась и стонала сквозь сон. Я подоткнула ей край тулупа, пощупала лоб - сухой, теплый - и вернулась к столу.
Горшок стоял ровно, как поставленный заботливой рукой. Я перевернула его, посмотрела на дно. Там была тонкая риска, почти царапина, - след от родовой печати Арда, сделанной неправильно, одним пальцем, как ставят метку на тюках с шерстью. Не мастер ставил. Управляющий не имел права носить родовой знак, но имел привычку носить его оттиск на ногте, чтобы не путать чужие ключи.
У северной стены, третья снизу. Я подошла к полке, нагнулась. Под третьим ящиком, где я хранила угольные брикеты, лежал мой же ключ - тот, который я считала потерянным в первый день, когда переехала сюда из родового дома. Рядом - сложенный вчетверо лист с тройной записью о снятии печати. Подпись мужа была настоящая, моя была подделана так грубо, что любой писец в совете это увидел бы сразу. Печать мастерской, которую я считала снятой, была всего лишь закрыта чужой меткой сверху.
Я положила ключ и лист на верстак, накрыла тем же полотном, под которым стояло первое зеркальное блюдо. Потом подошла к двери, отодвинула щеколду и вышла на крыльцо.
Медная улица уже просыпалась. Марта Зинич вынесла свой чайный столик к окну, и запах мяты тянулся по камню, как обещание нормального утра. Ярек Лось шел от своей печной мастерской, в руках у него был мой молоток, который он взял починить и обещал вернуть еще вчера.
- Ярек.
Он остановился, покраснел, протянул молоток.
- Лада Мирен, я как раз нес. Починил. Клещи новые вставил, ручка дубовая, под твою руку.
Я взяла молоток, взвесила в руке. Ручка действительно лежала как влитая.
- Ярек, у меня к тебе просьба. Мне нужен свидетель. Пойдем в мастерскую, я тебе кое-что покажу. Только никому ни слова, пока я сама не скажу.
Он кивнул. Мы вошли. Я подняла полотно, развернула лист, показала ему подпись.
- Видишь эту подпись? Это не моя. Это подделано. Кто-то оставил мою печать на мастерской закрытой, хотя по закону она должна быть снята тройной записью. Я иду в совет мастеров сегодня, и мне нужен человек, который подтвердит, что я нашла это в своей мастерской и принесла сама.
Ярек посмотрел на лист, потом на меня.
- Лада Мирен, это же родовая печать. Если ты с этим пойдешь в совет...
- Именно поэтому я и иду.
- Тогда я с тобой. Ярек Лось, печник, сосед. Я подпишу, что угодно. Ты мне за печь не заплатила, я тебе должен, значит, мой долг - моя подпись.
Я невольно улыбнулась. Долг Ярека был ровно три серебряных, и он об этом помнил каждую минуту.
В это время в дверь постучали. Не громко, но уверенно, как стучат люди, привыкшие к тому, что им открывают. Я выглянула в окно. У крыльца стоял Рейнар, без плаща, в простой рубахе с закатанными рукавами. На плече у него висел бинт, белый, свежий, и пахло от него железом и дымом, как от человека, который только что тушил чужой пожар или подставлял руку под чужое пламя.
Я открыла дверь ровно на ширину ладони.
- Лекарство подействовало. Соня спит, - сказала я. - Спасибо.
Он не двинулся с места.
- Я принес не за лекарством. Ярек, оставь нас.
- Нет, - ответила я. - Ярек останется. Он мой свидетель.
Рейнар посмотрел на меня долгим взглядом, потом перевел глаза на лист, который я не успела спрятать. Я видела, как дрогнул мускул у него на челюсти, когда он узнал подпись.
- Лада, - сказал он тихо. - Это не я.
- Я знаю, - ответила я. - Это управляющий твоего дома. Я нашла это полчаса назад.
- Тогда отойди. Я войду, сниму эту печать с твоей мастерской своей рукой, при тебе, при свидетеле, и мы пойдем в совет вместе.
- Нет. Ты не войдешь. Пока ты носишь родовую печать Арда на своем пальце, каждый твой шаг в моей мастерской - это не помощь, это давление. Мне не нужна твоя рука на моей печи. Мне нужно твое имя в совете, когда я туда приду.
Он стоял на крыльце, и я видела, как он борется с собой. Потом он медленно опустил руку, которую уже поднял, чтобы снять родовой перстень.
- Лада, я не могу снять его здесь. Это не перстень, это клятва. Если я сниму его не по обряду, кровь польется у меня из руки, и у тебя тоже. Я сниму его в совете, при всех, как положено. Но сначала ты должна подать жалобу, иначе совет не примет мое отречение.
- Я подам жалобу через час. Ярек, пойдем.
Я закрыла дверь перед его лицом. Впервые его приказ не имел силы, и мы оба это поняли.
Дверь лязгнула щеколдой, и я осталась стоять, прижавшись к ней спиной. Щека горела от ветра, в горле стоял привкус его дыма - железа, хвои, чего-то горького, что я узнала бы из тысячи. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах громче, чем утренний перезвон колокольчика Марты напротив.
- Ярек, - сказала я, не оборачиваясь. - Ты видел.
- Видел, - ответил он глухо. - Лада Мирен, я не подпишу, что угодно. Я подпишу только то, что видел. Лист лежал под брикетами, печать сверху чужая, твоя подпись подделана. Больше я ничего не знаю.
Я кивнула, хотя он не мог этого видеть. Хорошо. Мне не нужно было его мнение, мне нужны были его глаза.
Я подошла к верстаку, взяла чистый лист из стопки, что оставила Мирца еще вчера. Чернила стояли в глиняной чернильнице, рядом - перо, надкушенное мной же на рассвете, когда я писала первый заказ. Я обмакнула перо, и рука пошла ровно. Жалоба была короткой, сухой, как предписание. Я просила совет мастеров рассмотреть подмену подписи в записи о снятии родовой печати с мастерской огненного стекла на Медной улице, открытой самостоятельно Ладой Мирен, без участия рода Арда. Прошение о публичной проверке копоти на стенах соседних домов. И отдельной строкой - требование снять с меня печать рода публичной тройной записью, если совет найдет это справедливым.
Я поставила свою подпись, присыпала песком. Потом перевернула лист и на чистой стороне написала то, что должна была сказать ему в лицо, но не сказала. Не ему - себе. Я перечитала: «Он стоял на пороге моей мастерской без плаща и с бинтом на плече. Он не ушел, когда я закрыла дверь. Он ждал. Я знаю, что он ждал, и я знаю, почему. Но я не войду в эту дверь за ним. Пусть войдет сам. Без броши. Без клятвы. Без рода на пальце».
Я сложила лист, убрала в кожаный мешочек на груди, рядом с тетрадью. Тяжело стало дышать, но не от страха.
- Ярек, - сказала я. - Мне нужно перевязать Соню и вскипятить воды. Потом мы идем.
Он встал, отряхнул колени, как человек, который только что дал слово и больше не может сесть.
- Я подожду на крыльце, Лада Мирен. Если кто спросит - я чиню твою дверь.
Я кивнула и пошла в угол, где на овчине спала Соня. Девочка ворочалась, обожженная рука была поджата, лицо - мокрое от пота, хотя в мастерской было холодно. Я наклонилась, пощупала пульс на здоровом запястье - ровный, сильный. Опухоль спала, кожа под повязкой розовая, но края раны сухие, стянутые. Я взяла кувшин с водой, нагретой еще с вечера на жаровне, плеснула в глиняную плошку, добавила ложку меда из банки, которую принесла Мирца, размешала чистым пальцем. Получилось простое средство - мед с теплой водой, чтобы рана не сохла. Я осторожно отмочила повязку, сняла. Кожа порозовела, но по краям раны проступала тонкая красная полоса - не гной, просто воспаление от вчерашнего ожога о чужое пламя.
- Соня, - сказала я тихо. - Просыпайся. Надо перевязать.
Она открыла глаза, посмотрела на меня мутно, потом вдруг улыбнулась - одним уголком рта.
- Мастер, а где мой леденец?
- Леденец вчера съел Ярек, когда думал, что я не вижу. Будет тебе сегодня новый, если будешь сидеть смирно.
Она послушно протянула руку. Я намочила чистую тряпицу в медовой воде, приложила к ране, перевязала свежей лентой, которую оторвала от своего же запасного фартука. Не алая, не парадная - простая, синяя, рабочая.
- Я сегодня уйду в совет, - сказала я, не глядя на нее. - Ты останешься с Мирцей. Если придет кто с гербом Арда, не открывай. Если придет без герба и спросит лекарство - дай ему мед и воду, и пусть уходит.
- А если это он? - спросила Соня шепотом.
Я подняла голову. Она смотрела на меня серьезно, без обычной своей смешливости.
- Если он - тем более. Мед и вода, и пусть уходит. Он глава стражи, а не гость.
Соня кивнула, закрыла глаза, и через минуту дыхание у нее стало ровным. Я выпрямилась, вытерла руки о фартук, подошла к двери.
Ярек стоял на крыльце, спиной ко мне, и смотрел в сторону переулка. У нашего угла стоял мальчишка лет двенадцати, оборванный, босой, с прилипшими ко лбу волосами. Я узнала его - сын Марты Зинич, тот самый, что вчера видел, как Рейнар забрал пустой горшок из-под полыни. Он смотрел на Ярека, на дверь, и глаза у него были круглые от любопытства.