Серая невеста драконьего лорда. Договор без имени

Она замедлила шаг.

— Твоя комната теперь у него. За перегородкой. Так решили старейшины.

Я остановилась так резко, что она почти налетела на меня. За перегородкой. Буду слышать, как он ворочается, дышит, встает к окну. Буду слышать все.

— Это часть договора, — сказала я. — Не забота.

Мира не ответила. Мы поднялись на площадку, и она отперла дверь в конце коридора — тяжелую, окованную, с петлями, скрипящими на весь этаж. За дверью была узкая комната с одной кроватью, узким шкафом и крошечным окном на внутренний двор. Стену справа закрывала тонкая перегородка, обтянутая серым холстом. Из-за нее пахло его одеждой, его дымом и чем-то сладковатым. Ровена здесь бывала.

— Ключ от кухни, — сказала я, протягивая руку. — И право запирать эту дверь.

Мира покачала головой.

— Замок магический. Оловянная печать на ручке. Опускается в полночь, поднимается на рассвете, если ты внутри.

— Значит, я пленница в этой комнате.

— Значит, ты выполняешь договор.

Я сунула медный ключ в карман и пошла к выходу. На пороге Мира поймала меня за рукав, сильно, до складки на ткани.

— Послушай меня один раз, — прошептала она. — Лена Вес. Твоя сестра. Если ты откажешься от комнаты, Майра остается без приписки. Через год она станет ничейной, и любой соседний лорд с долгом рода Вес сможет потребовать ее в обмен на прощение. Я видела реестр. Он настоящий.

Я выдернула рукав.

— Откуда ты знаешь про реестр?

— Я ключница. Я вижу все двери, которые открываются. Вчера приходил человек от королевской канцелярии. Инспектор. Спрашивал, где живет Майра Вес и под чьей защитой.

Медный ключ в кармане стал ледяным.

— Кто за ней приходил?

— Не знаю. Печать на его грамоте была северная. Твой род.

Я вышла в коридор, не поблагодарив. Горло перехватило. Майра. Еще вчера спала у меня под боком, а сегодня где-то в чужом доме, одна, без имени, без права голоса. Из-за двери кабинета пахнуло дымом и чернилами — Олтон не закрыл за собой, и я услышала обрывок его разговора с кем-то: «…двести крон из личной казны. Лорд распорядился. Не записывать в реестр рода». Двести крон. Число совпало. У меня свело живот.

На кухне пахло горелым жиром и холодной золой. У плиты возился Брин, мальчишка-подмастерье, перемазанный мукой. Увидев меня, он спрятал за спину краюху хлеба.

— Олтон сказал, ты теперь на кухне хозяйка, — пробормотал он.

— Я лекарь, — поправила я. — Хозяйка — леди Ровена.

Брин шмыгнул носом и отошел к печке.

Я поднялась на три ступени к кладовой при кухне. Дверь была заперта. Медный ключ повернулся с трудом, внутри пахло сушеными травами, солью и старой кровью. Здесь хорошо. Здесь меня никто не услышит.

Я достала из-за пазухи сложенный вчетверо лист. Реестр Майры, который я стащила из канцелярии Олтона час назад, пока он объяснял мне, где я буду спать. Три строки. Имя, род, долг. Двести крон серебром. Число справа пустое — срок уплаты. Ниже приписка мелким почерком: «По истечении срока ничейная, передается любому лорду по запросу».

Я сунула лист под подкладку корсажа, к самому сердцу, и села на лавку. Двести крон. Тарвен обещал отдать послезавтра, из своей казны. Не из казны рода. Это значит одно: он идет против совета. Советник Роэн узнает, на что ушло серебро, и спросит с лорда публично. А публичный вопрос — это публичное имя Ирмы Вес, которого в реестре уже нет.

За стеной кто-то вошел. Тяжелые, неровные шаги, будто человек привык ступать по камню, а не по половицам. Тарвен. Он прошел мимо кладовой и остановился у двери. Я видела тень через щель у порога.

— Зайди, — сказал он глухо.

Я не двинулась с места.

— Я знаю, что ты там, — повторил он.

Я открыла дверь. Он стоял в шаге, рука на рукояти меча. Глаза красные, как у человека, который не спал двое суток.

— Ключ у тебя?

— У меня.

— Покажи.

Я вынула медяк и положила ему на ладонь. Он сжал ключ, и я увидела, как на его запястье под рукавом вспыхнул серый ободок — тот самый, что появлялся у меня при свечах. Печать молчания признала нас обоих.

— Договор стоит, — сказал он тихо. — Ты ночуешь у меня. Ты варишь моим людям лекарства. Ты молчишь.

— Я знаю цену, — ответила я. — Мне нужна Майра.

Он опустил руку.

— Майру я заберу на этой неделе. Под защиту рода.

— Под защиту рода, — повторила я. — А не под твою лично.

— Под мою. Если ты перестанешь задавать вопросы, на которые у тебя нет права.

Я подняла на него глаза.

— Тогда спрошу один. Двести крон. Мой долг. Когда ты их отдашь?

Он смотрел на меня, и впервые за утро я видела в его лице не холод, а усталость.

— Послезавтра. Из моей казны. Не из казны рода. Если ты выполнишь свою часть.

Я кивнула. Он развернулся и пошел к лестнице. Я смотрела ему в спину и думала: двести крон — это крючок. Он платит за Майру, значит, Майра становится его заложницей. А я остаюсь его серой невестой, которая слышит через стену, как он дышит, и не имеет права спросить, почему он платит.

Я закрыла дверь кладовой. Медный ключ лег в карман холодной стороной вниз. Завтра с утра — отвар для Брина. Потом письмо Майре. Потом ночь за перегородкой, где пахнет чужими духами.

Медный ключ успел нагреться в кармане, когда в дверь кладовой постучали. Не Тарвен. Стук был сухой, деловой, в два коротких удара.

— Открыто, — сказала я, прижимая ладонью листок с реестром под подкладкой.

Вошла Мира. Поставила на лавку глиняную миску с дымящимся отваром и деревянную ложку.

— Поешь. Ты с утра ничего не ела.

— Я не за этим сюда пришла.

— Знаю. Поэтому и принесла.

Я посмотрела на миску. Крупа, морковь, кусок копченого сала. Желудок свело с самого рассвета, и я села на лавку, не споря. Мира стояла у двери, сложив руки на животе, и смотрела, как я ем.

— Ты слышала, что он сказал? — спросила я с набитым ртом.

— Слышала.

— Двести крон из своей казны.

— Слышала.

— Почему из своей?

Мира переступила с ноги на ногу.

— Потому что казна рода под печатью совета. Советник Роэн держит ключи. А Тарвен не захотел идти к Роэну за серебром для твоей сестры. Завтра Роэн спросит, на что лорд потратил серебро из личной казны. И если узнает, что на ничейную девочку из чужого рода, припомнит и развод, и слухи, и то, что серая невеста ночует за перегородкой без подписи в книге.

Я положила ложку.

— Что ты предлагаешь?

— Стать нужной ровно настолько, чтобы лорд не мог отказаться платить, и ровно настолько, чтобы совет не мог сказать, что он тратит серебро на пустую женщину. Когда ты вылечишь конюха Брина, который третью неделю кашляет кровью, об этом будет знать вся конюшня. Когда сваришь мазь от ожогов для кухарки — вся кухня. Когда дашь мне сонный отвар — буду знать я.

Я понимала. Мира предлагала мне место в замке, которое не вычеркнешь чернилами, потому что оно держится не на договоре, а на работе.

— А Майра?

— Майра приедет. Но сначала ты должна стать тем человеком, без которого этот род начнет разваливаться. Не серой невестой. Лекарем.

Я встала.

— Когда привезут лечебную книгу?

— Завтра утром. Олтон отдаст тебе ключ от верхнего шкафа под расписку. Переписывать рецепты — право. Не выносить, не снимать копии. Источник твой по договору. Подвал, первая ступень вниз, дверь с кованым кольцом. Но об этом завтра.

Мира подобрала миску и пошла к двери. У порога остановилась.

— Ирма. Не верь, что он платит из жалости. Он платит, потому что иначе ему придется отвечать перед королевским инспектором, почему ничейная девочка осталась без защиты. Это не доброта. Это страховка. Страховка работает в обе стороны, если знаешь, как ее использовать.

Она ушла. Я осталась одна. В кладовой пахло сушеным зверобоем и старой кровью, и я впервые подумала, что, может быть, договор без имени — это дверь, которая открывается внутрь.

Я задула свечу и пошла к себе. За перегородкой было тихо. Ни шагов, ни дыхания. Только чужие духи на сером холсте.

За перегородкой кто-то стоял. Не спал. Я узнала это по тому, как изменился воздух: стало суше, будто легкие напротив разом забрали весь пар.

Я замерла у двери, не снимая руки с ручки.

— Спишь? — спросил Тарвен тихо.

— Нет.

— Войди.

Я переступила порог. Серый холст, которым была занавешена его кровать, откинут. Свеча на столе оплыла на треть. Тарвен сидел на краю постели без сорочки. На плече, от ключицы до локтя, тянулся свежий ожог — рваный, с пузырями, тронутый желтой коркой. Пахло паленой кожей и серой.

— Оборот, — сказала я, закрывая за собой дверь.

— Да.

— Левая рука. Ты упал на левую.

Он не ответил. Я подошла ближе. Ожог глубокий, кожа вокруг покраснела и пошла мелкими пятнами. Он держал руку прижатой к боку, чтобы не задеть. Это было небо.

— Дай посмотрю, — я села рядом, на край кровати. — У меня нет ни бинта, ни мази.

— В нижнем шкафу. Замок открыт.

Я достала жестяную коробку с мазью и льняной бинт. Вернулась. Он сидел неподвижно. Я промокнула ожог чистой тряпкой, смоченной в холодной воде. Он не дернулся, только сжал челюсть так, что на скуле проступила жилка.

— Больно? — спросила я, чтобы не молчать.

— Терпимо.

— Врешь.

— Вру, — согласился он.

Я почувствовала, как печать на моем запястье дрогнула и сжалась. Он почувствовал тоже — я увидела, как он опустил глаза на свою руку, где под кожей проступил серый ободок, такой же, как у меня.

— Ты не должен был этого говорить, — сказала я.

— Знаю.

— Договор не про боль.

Писец поднял перо. — Я знаю, про что договор, Ирма.

Мое имя. Он назвал меня по имени впервые за два дня, и печать вспыхнула серым у нас обоих. Я увидела, как он стиснул зубы, по его горлу прошла судорога. Я почувствовала, как обожгло запястье, и не отняла руку.

— Ты не обязан, — повторила я, и голос прозвучал глухо.

— Я обязан. Я подписал.

Я забинтовала плечо быстро, привычным движением, затянула узел. Он смотрел на меня.

— Уходи, — сказала я, не поднимая глаз.

— Завтра Советник Роэн пришлет повторный запрос на реестр Майры. Он хочет знать, на что я потратил серебро из личной казны.

Радан не перебил. — Я знаю.

— Спустись к обеду в сером платье. Подашь хлеб мне и леди Ровене.

— Знаю.

— Я не прошу простить. Я прошу подать хлеб.

Он натянул сорочку. Бинт скрылся под тканью, и передо мной снова был лорд, а не человек с обожженным плечом. Он прошел мимо к двери, остановился на пороге.

— Ирма, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра к обеду спустишься в зал. В сером платье. Подашь хлеб мне и леди Ровене.

— Я слышала.

Он ушел. Я осталась одна в его половине комнаты. На простыне, где он сидел, оставалась вмятина, пахло серой, мазью и его кожей. Завтра к обеду мне будет не на кого злиться кроме себя.

Я вернулась за перегородку и прижала обожженное запястье к груди. Под кожей, ровно и тяжело, бил серый пульс.

Утро пришло с серым светом и запахом дыма из нижней кухни. Я проснулась раньше, чем нужно, от того, что запястье горело. Не сильно — ровно, тонко, как будто под кожей лежала раскаленная игла. Серый ободок потемнел за ночь, кожа вокруг припухла. Я сжала руку в кулак, подержала, разжала. Боль не ушла, но я научилась с ней здороваться.

За перегородкой было тихо. Тарвен ушел до рассвета — я слышала, как скрипнула дверь и как Нина, дежурившая под лестницей, торопливо выпрямилась, пытаясь не звякнуть ведром. В замке пахло кашей и подгоревшим луком — в большой кухне варили на два стола.

Я натянула серое платье, в котором меня привезли. Оно село по фигуре, но рукава были узки, и ободок терся о ткань. Я закатала манжет и посмотрела на себя в осколок зеркала на подоконнике. Серое лицо, серый ворот, тень от ободка на виске. Ни имени, ни рода, ни цвета.

На кухне меня ждал Олтон Грей. У очага стоял, перебирал связку ключей. Рядом жалась Нина с двумя ведрами.

— Договор на столе, — сказал Олтон, не здороваясь. — Подпиши. Получишь право спускаться в подвал и открывать кладовую.

Он положил передо мной лист. Я прочитала: «Обязуюсь не покидать замок без разрешения. Обязуюсь не передавать ключи. Обязуюсь не упоминать имя рода Сейд всуе». Подпись — серая, отпечаток большого пальца на оловянной пластинке. Я подписала. Палец обожгло холодом.

Олтон снял с пояса два ключа — медный и черный с кованым кольцом.

— Медный твой на время действия договора. Потеряешь — вычту из жалованья сестры. Черный на время варки. Возвращается мне каждое утро. Если к обеду ключ не у меня — штраф. Если через сутки — лишение права на источник.

Я взяла ключи. Медный лег в ладонь привычно, черный перекинула на цепочке через шею, под платье.

— Еще одно. Королевский инспектор Лин Кейт прибудет через три дня. Она будет проверять реестр разводов и реестр приписок. Если спросит, кто вы — отвечаете «серая невеста лорда Тарвена Сейда». Имя свое не называете. Если спросит, есть ли род — отвечаете «приписана временно, печать рода Вес истекла с разводом». Если спросит, есть ли право говорить от имени лорда — отвечаете «нет».

Я кивнула. Олтон впервые посмотрел мне в глаза.

— Ирма, Лин Кейт не дура. Она будет давить. Если поймет, что молчание — это печать, а не ваш выбор, потребует печать снять. Снять может только Аэлис. И не вздумайте при ней называть мое имя.

Он ушел. Я осталась с ключами на груди, и медный, и черный оттягивали платье, под ними серый ободок пульсировал в такт.

Нина подошла, поставила ведра.

— Госпожа, вам к обеду в зал. Лорд приказал подавать хлеб. Серое платье, без украшений.

Я поднялась к себе, повязала поверх серого льняной фартук. Нина помогла собрать волосы под косынку, одна прядь выбилась, и я не стала ее прятать.

К обеду зал был полон. За столом лорда сидели Тарвен, леди Ровена и советник Роэн. Я вошла с подносом, низко опустив голову. Хлеб был горячий, я чувствовала его через льняную тряпку. Подала сначала лорду, потом леди Ровене. Ровена взяла ломоть и улыбнулась мне. Улыбка была гладкая, как масло, и я от нее похолодела.

— Спасибо, серая, — сказала она негромко.

Я кивнула и отошла на два шага. Советник Роэн посмотрел на меня поверх кубка.

— Лорд Тарвен, я слышал, у вас новая работница. Подает хлеб. Это та самая серая невеста, о которой судачат?

— Да, — ответил Тарвен, не поднимая глаз. — Подай горчицу, серая.

Я подала. Горчичница была серебряная, холодная. Мои пальцы оказались в пяди от руки Ровены. На ее запястье блеснул браслет — тонкий, серебряный, с гербом рода Тарвена. Герб был мой. Я носила его три года. Теперь он сидел на чужой руке.

Боль в запястье стала резкой, и я поняла, что договор почуял то, чего я не могла сказать вслух. Тарвен тоже почувствовал — я видела, как он сжал челюсть и побелели пальцы на кубке. Он не посмотрел на меня. Посмотрел на браслет, и в его взгляде было что-то такое, от чего мне стало хуже, чем от самой Ровены.

Советник Роэн отпил вина.

— Три дня, лорд. Инспектор будет здесь через три дня. Успеете подготовить реестр?

— Успею.

Обед тянулся долго. Я стояла у стены, опустив глаза. Когда лорд встал и увел Ровену к окну, советник подозвал меня жестом.

— Ты, серая. Подойди.

Я подошла.

— Мне доложили, ты умеешь варить отвары. Это правда?

— Да, господин советник.

— У меня в предместьях есть вдова-травница, Тиса. Она тоже умеет. Если к приезду инспектора кто-то из слуг сляжет, я хочу знать, что в замке есть кому его поставить на ноги. Ты понимаешь, о чем я?

Я понимала. Он проверял, на что я гожусь кроме подачи хлеба.

— Понимаю, господин советник. Справлюсь.

— Тогда живи, серая. И помни: молчание — это тоже золото. Только тратить его надо уметь.

Я спускалась медленно, считая ступени. Двадцать две. На третьей скрипнула половица, и я запомнила где. На двенадцатой повеяло холодом из бокового коридора — дверь в ледник была приоткрыта, на пороге стоял мальчик в замасленной куртке, лет десяти, с глиняной миской в руках. Он кашлял так, что плечи вздрагивали.

Я остановилась.

Он увидел меня, миску прижал к груди, как будто я могла отнять.

— Ты кто? — спросил он сипло.

— Травница, — сказала я. — Ты кашляешь третий день?

Он замотал головой, но тут же закашлялся снова, и на миску упала капля крови. Я шагнула к нему. Он отступил, споткнулся о порог, упал бы, но я успела подхватить миску и его локоть. Он был легкий, как мешок с тряпьем.

— Садись, — сказала я. — Где болит?

Он показал на грудь, под ребра. Я положила ладонь. Под рубашкой кожа горела, и я почувствовала, как под пальцами ходит что-то рваное, неровное. Не просто кашель. Это была та болезнь, которую в наших краях зовут сухой хрипотой, и если ее не поить отваром, она ест легкие изнутри.

— Как тебя зовут?

— Брин, — сказал он.

Я выпрямилась. Брин. Тот самый, которому Олтон велел носить котлы и которому я еще утром собиралась отдать черный ключ от кухни. Значит, ключ у него. Я забыла. Мне стало стыдно: я думала о Майре и забыла о мальчишке, который стоит здесь с миской каши и кровью на губе.

— Ключ у тебя? — спросила я.

Он сунул руку за пазуху, вытащил черный ключ на грязном шнурке. Протянул мне не глядя.

— Я не потерял, — сказал он хрипло. — Я его никому не показывал.

Я взяла ключ, нагретый его телом, и надела себе на шею поверх черного ключа Тарвена. Два ключа легли рядом — мой рабочий и мой позорный. Я подумала, что так теперь и буду ходить: с двумя замками на груди, от кухни и от собственного мужа.

— Брин, — сказала я. — Иди за мной.

Я повела его в ледник, усадила на перевернутое ведро, достала из кармана передника тряпицу с остатками мази от кашля. Ее я варила утром для матери, но мазь была простая, мед с чабрецом и свиным жиром, она годилась и ребенку. Я намазала ему грудь тонким слоем, он сидел тихо, только сопел, и я чувствовала, как под моими пальцами его ребра вздрагивают от каждого вдоха.

— Завтра, — сказала я, — придешь в кладовую у кухни. Я буду там с утра. Принесу отвар. Будешь пить три раза в день, пока кашель не пройдет.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— А если не пройдет?

— Пройдет, — сказала я. — У меня проходит.

Я вытерла руки о передник и пошла к источнику. Брин потащился следом, не отставая, как тень. Я не стала его прогонять.

У двери в подвал я остановилась и прислушалась. Голоса шли сверху, из кабинета над источником. Тарвен говорил ровно, без повышения, я слышала каждое слово, потому что каменный пол здесь был тонкий, а свод низкий, и голоса падали в подвал как вода.

— Олтон, — сказал Тарвен, — сколько у нас серебра до конца квартала?

— Сто двадцать крон, милорд, — ответил Олтон. — Из них шестьдесят — долг лорду Дарену за аренду мельницы. Двадцать — жалованье страже. Десять — кухарке и слугам. Остальное на хозяйство.

— А если я женюсь?

— Если вы женитесь на леди Ровене, милорд, совет возьмет на себя половину долга. Это пятьдесят крон. Останется семьдесят, из них тридцать — ваша доля перед короной за постой инспектора.

— А если не женюсь?

Тишина. Я слышала, как Олтон переложил перо из руки в руку.

— Тогда совет потребует от вас отчета о серебре и о печати на источнике. Они считают, что источник — мужское наследство, и серая невеста не имеет к нему доступа. Если вы не женитесь до конца месяца, они вызовут Лин Кейт досрочно.

— И что сделает Лин Кейт?

— Опечатает источник, милорд. И запретит серой невесте варить отвары. А без отваров замок за неделю встанет. У нас четверо больных, двое из них дети.

Я закрыла глаза. Значит, у меня не неделя, как говорил Роэн. У меня месяц, и каждый день — торг между Тарвеном, который хочет жениться на Ровене, и советом, который хочет женить его на Ровене, и мной, которая варит отвары на кухне без печати и без имени. Если совет закроет источник — Брин умрет через месяц. Если я не выйду замуж за лорда с печатью — Майру заберут за долг.

Я открыла глаза. Брин стоял рядом, прижав миску к груди, и смотрел на дверь в подвал.

— Ты слышал? — спросила я.

— Я слышу все, — сказал он просто. — Я под котлом сижу, когда они говорят.

Я села на ступеньку. Он сел рядом, на нижнюю, подобрал ноги. Я слышала, как наверху Тарвен отодвинул стул и подошел к окну, и как Олтон закрыл книгу.

— Брин, — сказала я, — если тебя спросят, что я тут делала, что скажешь?

Он подумал.

— Что вы дали мне мазь.

— И все?

— И что я обещал прийти завтра.

Я кивнула.

— Иди спать, Брин.

Он встал, отряхнул колени и ушел, шаркая ногами по камню. Я осталась сидеть на ступеньке. Наверху замолчали. Я подумала, что Тарвен сейчас стоит у окна и смотрит во двор, и думает, жениться ему на Ровене или нет, и в обоих случаях он платит серебром, которого у него нет, а в первом — еще и мной.

Я поднялась, спустилась к источнику, открыла черный ключ Тарвена и вошла. Каменный свод был низкий, я могла коснуться его рукой. Вода в источнике стояла ровно, без ряби, и я видела на дне медную монету, которую бросил кто-то из слуг на счастье. Я зажгла свечу, достала из кармана передника тетрадь, ту самую, в которой утром написала «Майра. Долг. Срок. Цена», и перевернула страницу.

На чистом листе я вывела сверху: «Источник. Больные. Срок». Под этим написала столбиком: «Брин — сухая хрипота, месяц без отвара — смерть. Кухарка Зина — кашель с кровью, две недели без отвара — смерть. Стражник у ворот — лихорадка, десять дней без отвара — смерть. Дочь кухарки — ожог, три дня без мази — смерть».

Я подумала и добавила снизу: «Если совет закроет источник — все четверо умрут. Если совет разрешит мне варить — все четверо выживут. Если я выйду замуж за лорда с печатью — совет разрешит. Если нет — закроет. Значит, брак с Тарвеном — не позор, а лекарство. Цена лекарства — Майра, которую я уже отдала. Значит, цена лекарства — я сама».

Я закрыла тетрадь, спрятала за камень у источника, подальше от чужих глаз, и поднялась наверх. В коридоре было пусто, только в конце, у окна, горел огонь. Тарвен стоял там, спиной ко мне, и смотрел во двор. На стекле отражалась его тень, и я видела, что он не снял серый сюртук, хотя уже поздно, и что на его руке, на одном уровне с моим ободком, темнеет красная полоса.

Я подошла. Он не обернулся, но плечи его чуть опустились, как будто он ждал меня и теперь мог не держать спину.

— Милорд, — сказала я.

Он обернулся. Глаза у него были темные, и я впервые увидела, что он устал не от серебра, а от меня.

— Сколько у нас серебра? — спросил он.

— Сто двадцать крон, — сказала я. — Я слышала через пол.

Он не удивился.

— И что вы решили, милорд?

Он помолчал.

— Что я не женюсь на Ровене, — сказал он тихо. — И что я женюсь на вас.

Я вздрогнула.

— Это не позор, — сказала я. — Это лекарство.

— Я знаю, — сказал он. — Я слышал, как вы сказали это в подвале.

Я поняла, что он стоял надо мной и слышал каждое слово. Я покраснела, но не отвернулась.

— Тогда подпишите, милорд, — сказала я. — Сегодня. Пока совет не передумал.

Он кивнул. Я сняла с шеи черный ключ, положила ему на ладонь. Он взял, и наши пальцы встретились на холодном металле, и красная полоса у него на запястье дрогнула, а у меня ободок сжался и отпустил, как будто признал меня.

Мы стояли у окна, и за стеклом падал снег, и я думала, что цена лекарства — это я, и что я согласна.

Он ушел. Я стояла у стены, горело запястье, в кармане лежал медный ключ, черный висел на груди. Цена развода — Майра, которую любой соседний лорд сможет потребовать за долг, если у нее не будет сильной руки над головой. И эта рука теперь сидела за столом с моим гербом на запястье чужой женщины.

Я вернулась в кухню, сняла фартук, достала тетрадь. Первая страница была пустая. Я обмакнула перо и написала сверху, крупно: «Майра. Долг. Срок. Цена». Под этим вывела четыре столбца. В первый вписала «серебро Тарвена». Во второй — «королевский реестр». В третий — «Тиса». В четвертый — «Лин Кейт». Четвертый столбец обвела дважды. Если инспектор впишет Майру под защиту короны — Майра будет ничейная и моя. Если нет — она останется при Тарвене, и тогда договор без имени решает, дышит она или нет.

Я закрыла тетрадь, спрятала под половицу в своей комнате, рядом с медным ключом, и пошла к источнику. Черный ключ повернулся в замке с третьего раза. Под лестницей пахло серой и горячим камнем, и где-то внизу, под полом, я слышала шаги управляющего и его голос, и голос Тарвена. Они говорили о серебре. Они говорили обо мне.