- -
- 100%
- +
Я открыла тетрадь на чистой странице и начала писать прямо при нем. Мне было неловко, потому что я никогда не показывала черновики. Но сегодня выбора не было.
Студия. Съемная. Подвал с отдельным входом, без вывески. Монтажный стол свой, ноутбук свой, ключ только у Лизы и у меня. Запись эфира — на двух носителях, один в студии, второй я забираю домой и храню в банковской ячейке, которую заведу завтра утром. Эфир — не из редакции, а с моего ноутбука, через защищенный канал, ссылку публикую в соцсетях сама, без участия Ольги.
— Если я выведу эфир из редакции, — сказала я, не поднимая головы, — пункт про приостановку перестает работать. Они смогут расторгнуть контракт, но пленок у них не будет. У них будет только моя фамилия и подписчики.
Виктор наклонился, прочитал список, выпрямился.
— Банковская ячейка, — повторил он. — Это правильно.
— Я знаю, что правильно, — сказала я. — Я не спрашиваю одобрения.
— Я и не одобряю, — ответил он спокойно. — Я отмечаю, где у тебя дыры. На съемную студию нужен договор, подписанный не на твое имя. Иначе при первом же запросе адрес выйдет через ЕГРН, и мы снова окажемся здесь.
Я замерла. Потом посмотрела на него. Он смотрел на меня ровно, без улыбки, и я поняла, что он прав, и от этого внутри стало холодно.
— На чье имя тогда, — спросила я.
— На доверенное лицо. Не родственник, не коллега. Человек, которого не свяжут с подкастом по работе.
— У меня нет такого человека.
Он помолчал. Я видела, как он подбирает слова и отбрасывает их один за другим.
— Есть, — сказал он наконец. — Я.
У меня сжались пальцы на ручке. Я не хотела, чтобы он это говорил. Не хотела, чтобы студия, в которую я уйду от Ольги, сразу стала его. Не хотела быть ему должна еще одну вещь, которую не смогу вернуть.
— Нет, — сказала я.
— Яна, — сказал он, и я услышала, как он впервые за день назвал меня по имени. — Это не благотворительность. Это условие, при котором дыру закрываем мы оба. Я подписываю договор аренды как физлицо, ты получаешь право пользования по доверенности. Право собственности остается у меня, но фактически студия твоя. Ключи у тебя и у Лизы. Я заезжаю только если ты сама позовешь.
Я смотрела на него. Он не улыбался. Он ждал.
— Это ловушка, — сказала я.
— Это документ, — ответил он. — Если я нарушу условия доверенности, ты подаешь в суд и получаешь студию. Если ты нарушишь, я расторгаю аренду. Все честно.
Я опустила глаза в тетрадь. Список смотрел на меня, как зеркало: съемная студия, монтажный стол, Савин, кофе, банковская ячейка. И ни одной строчки про то, что я делаю, если человек, которого я три года назад вычеркнула, снова окажется в моем пространстве без спроса.
— Дай мне час, — сказала я.
— У тебя сорок восемь часов, — ответил он.
— У меня час. Потом я решу.
Он кивнул, встал и пошел в коридор. Я слышала, как он взял куртку с вешалки, как застегнул молнию, как остановился у двери. Потом тишина. Я не подняла головы, но знала, что он стоит и смотрит на меня.
— Ключ оставь себе, — сказала я. — Я сказала, что мне нужен второй, а не тебе первый. Разницу чувствуешь.
— Чувствую, — ответил он.
Дверь закрылась. Я сидела за столом, смотрела в тетрадь и считала не вдохи, а минуты. Когда дошло до пятидесяти трех, я перевернула страницу и написала: доверенность, нотариус, завтра в десять. После этого дописала еще одну строчку, мелко, почти неразборчиво. Потом зачеркнула и написала снова.
Никогда не думала, что однажды буду рада, что человек, который меня предал, умеет молчать за закрытой дверью.
Ключ лежал в моей ладони холодной монетой. Я сжала его, потом положила на стол рядом с тетрадью и накрыла ладонью. Час прошел, и я уже знала, что скажу ему, когда он вернется.
Стук в дверь раздался ровно через минуту после истечения часа. Не звонок — стук. Я встала, подошла и открыла. Виктор стоял в коридоре без куртки, в одной рубашке, и я впервые подумала, что ему, наверное, холодно, и тут же разозлилась на себя за это.
— Я решила, — сказала я.
Он не ответил. Ждал.
— Студия будет на твое имя, — продолжила я. — Договор аренды подписываешь ты. Я получаю доверенность на право пользования и ключ. Второй ключ — у Лизы. Если ты приходишь без моего звонка, я меняю замок и подаю заявление о нарушении доверенности. Не прошу, предупреждаю.
Он кивнул. Лицо у него было таким, будто я сказала что-то заученное и правильное, и от этой его ровности мне захотелось ударить его в плечо.
— Еще одно, — сказала я. — Нотариальное согласие на то, что материалы подкаста, записанные в этой студии, принадлежат мне. Не редакции, не тебе. Мне. Это будет отдельный документ, который мы подпишем у нотариуса завтра в десять.
Виктор чуть приподнял брови. Я видела, как он прикидывает, о чем я думаю на самом деле, и не собиралась облегчать ему задачу.
— Если ты спросишь, зачем мне это, — сказала я, — я отвечу. Мне надоело, что люди, которым я доверяю, решают за меня, что мое. Сначала Ольга с договором, теперь ты с арендой. Я хочу документ, в котором черным по белому написано, что голос, пленки и расшифровки — мои. Не команда, не редакция, не партнер. Я.
— Яна, — сказал он тихо.
— Нет, — перебила я. — Не «Яна». Я сказала все. Войди, я напишу текст согласия.
Он вошел. Я села за стол, открыла ноутбук и начала набирать. Пальцы у меня были холодные, и я сбилась на третьем предложении. Виктор сел напротив и молчал. Минут через десять я перечитала текст вслух, чтобы он не дай бог не подумал, что я составляю документ за его спиной.
«Сторона-1, именуемая в дальнейшем Пользователь, обязуется не использовать материально-техническую базу Стороны-2 для целей, не связанных с производством аудиоматериалов, принадлежащих Стороне-1 на основании авторского права. Все записи, черновики, расшифровки и промежуточные файлы, созданные в период действия настоящего согласия, являются собственностью Стороны-1».
Я остановилась. Виктор смотрел на меня, и я впервые заметила у него под глазами тени, которых не было три года назад.
— Подходит, — сказал он. — Только добавь пункт про возврат носителей в течение суток после расторжения.
— Добавлю, — согласилась я. — И про то, что при нарушении я имею право забрать оборудование до суда.
— Тоже правильно.
Я дописала, распечатала два экземпляра и положила перед ним. Он взял ручку, которую я ему протянула, и подписал, не перечитывая. Я смотрела, как он ставит свою подпись — мелкую, аккуратную, — и думала, что три года назад я бы не поверила, что он способен подписать бумагу, по которой теряет право прийти без звонка.
— Распечатаю третий экземпляр, — сказала я. — Завтра у нотариуса подпишем все три, и один останется у нотариуса.
Он кивнул и встал.
— Яна, — сказал он у двери.
— Что, — ответила я, не поворачиваясь.
— Спасибо, что не выгнала сразу.
Я услышала, как он это сказал, и почувствовала, как у меня дрогнули пальцы на клавиатуре. Я не ответила, потому что не знала, что ответить, и не хотела, чтобы он увидел мое лицо.
Дверь закрылась. Я перечитала согласию вслух еще раз, медленно, и поняла, что впервые за неделю чувствую под ногами не песок, а камень. Маленький, шаткий, но камень. На нем можно стоять.
Я открыла телефон и написала Лизе одно сообщение: «Завтра в десять у нотариуса, потом едем смотреть подвал на Нарвской. Возьми паспорт и не говори никому, даже Ольге». Ответ пришел через минуту: «Поняла. Кофе с собой?». Я усмехнулась и написала: «Два».
Глава 4. Первый источник
Кофе в стакане остыл, пока я стояла у окна в коридоре юридической конторы и читала заново первую страницу договора. Нужная строчка уже не казалась чужой: «В случае подтвержденной угрозы безопасности временно приостановить публикацию материалов до согласования с лицом, осуществляющим охрану». Лицо. Я усмехнулась и аккуратно, как подчеркивают больничные документы, обвела этот пункт тонкой красной линией в блокноте.
Виктор стоял за спиной, в двух шагах, не ближе. Его отражение в стекле выглядело спокойнее, чем мой собственный силуэт. Я обернулась, посмотрела на него прямо.
— Слушай меня внимательно. Сейчас ты уходишь, ждешь меня в машине и не звонишь ни Ольге, ни юристу. Не пишешь никому. Не согласовываешь ни одного пункта этого договора, пока я сама не вернусь к тебе с правками.
— Яна, — он впервые за день назвал меня по имени. Голос негромкий, без нажима. — Я согласен. Но мне нужно знать, до какого времени ты готова обсуждать условия. У меня другой клиент с восьми, и я не могу втянуть тебя в аврал.
— А я, по-твоему, не в аврале? — я повысила голос и тут же пожалела. Два охранника конторы обернулись. Я понизила тон: — Обсудим вечером. Дома. У меня дома, не у тебя. И я сама выберу время.
— Хорошо, — сказал он просто. Не попросил ни ключ, ни адрес. Не уточнил, во сколько именно. Это было первое, что он сделал правильно за весь день.
Он ушел. Я слышала его шаги по паркету, потом шум лифта. Двери сомкнулись. Я смотрела на красный кружок в блокноте и думала: если этот человек не умеет спрашивать, как он собирается охранять. Я села обратно к Савину. Он разложил передо мной ксерокопию договора, устало снял очки.
— Яна, у меня встреча с представителями их холдинга послезавтра в девять. Если ты хочешь успеть первой заявить о процессуальных правах, мне нужны три вещи от тебя. Первое — копия распечатки звонков. Второе — письменное объяснение, почему ты не обратилась в полицию сразу. Третье — твоя подпись под разрешением на защиту по этому договору, чтобы я мог сослаться на него в случае судебного запроса.
— Третье — нет, — сказала я быстро. — Подпись будет только после того, как я внесу правки. Я согласна на временное сопровождение. Я не согласна на приостановку эфира ни при каких обстоятельствах. Я не дам никому решать за меня, выходит материал или нет. Ни вам. Ни моему редактору. Ни этому человеку, который ушел в машину.
Савин помолчал. Я уже знала эту паузу, она означала, что он взвешивает. Потом он негромко ответил:
— Яна, если ты не подпишешь, я не смогу использовать этот договор как основание для охранных мероприятий. Если завтра что-то случится и понадобится ваше присутствие на следственном действии, ссылаться будет не на что. Я обязан предупредить.
— Предупредили, — сказала я коротко. — Но мое имя в этом договоре стоит только рядом с моей подписью. Без согласования ни один пункт не применяется.
Я вышла из кабинета и остановилась у лифта. В коридоре пахло кофе, документами и чужим одеколоном. Я знала, что Виктор сидит в машине и проверяет зеркало заднего вида каждые тридцать секунд. Это раздражало и одновременно давало ту странную опору, которую я не хотела признавать. Я достала телефон и набрала сообщение Лизе, не отрывая глаз от кнопок лифта: «Лиза, монтаж не трогай, резервная копия у меня в облаке, вечером заеду». Лиза прислала короткое: «Держу. Только не рассказывай Кравцову». Я усмехнулась. В этом и был весь ужас: я не собиралась рассказывать Кравцову вообще ничего. Ни адреса, ни времени субботнего интервью. Ни куда я еду вечером. Это правило я записала себе первой, когда садилась в такси от дома. И теперь это правило впервые стало оружием.
Я вышла из подъезда. У бровки стояла знакомая машина. Виктор вышел, открыл пассажирскую дверь. Я села, пристегнулась, посмотрела на него.
— Кофе в стакане держал? — спросила я.
— На подносе, — ответил он коротко. — Но твой уже нет. Я отдал.
Я почувствовала, как что-то во мне чуть отпускает. Не от страха, от напряжения в плечах. Я выдохнула.
— Тогда поехали. Ко мне. Без обсуждений. Я обещаю, что ты узнаешь все маршруты до того, как я их напишу.
Дверь в квартиру я открывала сама, ключом, который три года висел на одном и том же крючке в коридоре. Виктор стоял за моей спиной ровно в том месте, где обычно стоит почтальон, и молчал. Я не оборачивалась, потому что знала: если оборачиваюсь, я начну проверять его лицо на ту самую спокойную готовность, которая меня раздражала в нем три года назад и раздражает сейчас. Внутри пахло вчерашним кофе и нестираным бельем, потому что я вторую неделю не могла себя заставить запустить стирку. В прихожей на тумбочке лежал мой рабочий блокнот, телефон на зарядке и та самая ксерокопия договора, которую я забыла в сумке после Савина.
— Раздевайся, — сказала я, снимая кроссовки. — Куртку на вешалку, обувь сюда. На кухню не заходи, я сейчас.
Я пошла в ванную, вымыла руки по локоть, нашла в аптечке бинт и перекись. Правая ладонь у меня саднила с утра: я порезалась о край крышки от консервной банки, когда ночью открывала сардины, и до сих пор не заклеила. Маленькая глупая рана, которой я не придала значения, пока Савин не посмотрел на мою руку поверх очков и не сказал, что любая открытая рана на теле журналиста, получающего угрозы, это не медицинский факт, а потенциальная улика. Я стояла перед зеркалом, накладывала повязку одной рукой и думала о том, что в моей собственной квартире мне теперь нужно лечиться как на войне.
Из кухни послышался звук чайника. Я замерла с бинтом в руке. Я же сказала не заходить. Я вышла в коридор, и в дверях кухни увидела Виктора, который уже поставил чайник и открыл окно на микрощель. На столе лежала его куртка, на стуле висело его пальто, и вся моя маленькая кухня сразу стала меньше.
— Я попросила тебя не заходить, — сказала я тихо. Это была не злость, это было то самое женское раздражение, которое я терпеть не могу в себе, но от которого не могу избавиться.
— Чайник был включен, — ответил он ровно, не оборачиваясь. — Я его выключил и включил заново. Иначе вода была бы горячая снаружи и холодная внутри. Ты бы не пила.
Я села на табурет и посмотрела на его спину. Он достал две чашки из шкафчика, причем сразу из того, где они стоят. Не искал. Не открывал по очереди. Это была та самая деталь, которая заставила меня на секунду перестать дышать. Он знал мою кухню. Он бывал в ней сотни раз три года назад, когда мы были вместе, и теперь это знание лежало в его руках, как чужой подарок, в котором нельзя признаться.
— Виктор, — сказала я, — я задам тебе один вопрос. Один. Ты можешь не отвечать. Но если ты не ответишь, я буду считать это ответом.
Он обернулся. В руках у него был заварочный чайник, он держал его двумя руками, и от этого движения его плечи под тонкой черной водолазкой чуть дрогнули.
— Я слушаю, — сказал он.
— Почему ты ушел три года назад. Не сейчас. Не про договор. Не про кофе. Тогда. Почему ты исчез так, что я узнала об этом не от тебя, а от твоего напарника, который забыл выключить рацию.
Он поставил чайник на стол. Медленно, как ставят что-то хрупкое. Сел напротив. Между нами была моя рабочая тетрадь с расписанием интервью и его заварочный чайник.
— Яна, — сказал он, и голос у него стал чуть ниже, чем обычно, — я ушел, потому что у меня сорвался клиент. Государственный. Потому что я ошибся в маршруте, и человек, которого я вел, попал под машину. Жив остался. Я — нет. Я пришел к тебе в тот вечер и сказал, что уезжаю на полгода. Ты сказала: уезжай. Я уехал. Потом были полгода, потом год, потом я понял, что вернуться так, как я уходил, нельзя. Я не знал, как ты меня встретишь. Я выбрал не возвращаться вообще. Это была моя ошибка.
Я сидела и слушала. Мне было тридцать три года, я вела расследование, меня травили в эфире и вламывались ко мне в комнату чужим ключом, и единственное, чего мне сейчас хотелось, это чтобы он замолчал. Но я не могла сказать ему этого, потому что он впервые за три года говорил правду, и я должна была ее услышать. Я налила себе чай. Руки у меня не дрожали, и это было хорошо.
— Хорошо, — сказала я наконец. — Я тебя услышала. Это не прощение. Это информация. Мы работаем. У нас договор, и у меня субботнее интервью с человеком, которого я не могу назвать даже тебе до завтрашнего вечера. Я скажу тебе адрес завтра в двенадцать. Не раньше. Я скажу тебе время за час до выезда. Я сама за рулем, ты едешь за мной на своей машине, в параллельном ряду, не ближе. На интервью ты не заходишь ни при каких обстоятельствах, если только я не дам сигнал.
Он кивнул. Не перебил, не уточнил. Я достала из сумки тот конверт с фотографией подъезда и положила на стол между нами.
— Это нашли у меня в комнате сегодня утром. Фотография подъезда, время шесть утра. Ключ к комнате не подошел с первого раза. Охранник сказал, что ключи сдавала горничная. Я хочу, чтобы ты посмотрел на это и сказал мне одну вещь: это работа лаборатории Гордеева или работа моего делового партнера Кравцова.
Он взял конверт, долго смотрел на снимок, потом перевернул, посмотрел на обратную сторону. Я видела, как у него чуть дрогнул указательный палец, когда он увидел кромку желтой сигнальной метки в углу фотографии.
— Метка, — сказал он коротко. — Желтая. Это не угроза. Это разметка. Так маркируют объект наблюдения. Это не Гордеев, это человек, который хочет знать, когда ты выходишь из дома. Это ближе.
— Ближе, — повторила я. — Кравцов.
— Я не могу утверждать, — сказал он. — Но если ты спросишь меня как профессионала, я скажу: это работа человека, у которого есть доступ к твоему расписанию. У Гордеева нет доступа к твоему подъезду в шесть утра. У твоего делового партнера, который продюсирует твой подкаст и знает, когда у тебя запись, может быть.
Я допила чай и поставила чашку. Он сидел напротив и не двигался. Я смотрела на его руки на столе, и впервые за весь день мне не хотелось ни уйти, ни наорать. Мне хотелось, чтобы он приехал завтра к двенадцати, без опозданий, на своей машине, не на моей, и я хотела, чтобы он в первый раз за три года не опоздал.
— Завтра в двенадцать, — сказала я. — Машина на углу, не у подъезда. Если ты приедешь раньше, я не выйду.
Он встал, надел пальто. У двери обернулся.
— Яна, — сказал он. — Я приеду в одиннадцать сорок пять. Раньше нельзя. Позже нельзя. Я подожду за углом.
Дверь закрылась. Я осталась одна на кухне, и в раковине стояли две чашки из одного сервиза, а на столе лежал конверт с чужой разметкой, и мне впервые за два дня стало чуть легче дышать. Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Лизы: «Кравцов звонил в студию, спрашивал, во сколько у тебя суббота. Я сказала, что не знаю. Правильно?» Я набрала ответ одной рукой, потому что вторая была под бинтом: «Правильно. Больше никому. Ни слова. Я приеду утром, мы запишем черновик. Ты и я, без него.»
Глава началась с мелочи, из-за которой обычно рушатся не дома, а остатки доверия. Я стояла у плиты и перевязывала себе руку, потому что у правой ладони утром треснула кожа о край жестянки с кофе, а бинт я всегда кладу в верхний ящик, где его не ищет никто, кроме меня. Чайник закипел, я выключила газ и тут же услышала, как в коридоре тихо щелкнул замок. Это могла быть соседка с пятого этажа, у которой есть ключ от нашей двери, потому что мы с ней менялись на время отпуска. Но соседка с пятого этажа стучит два раза и здоровается через порог, а этот вошел молча и сразу свернул в кухню.
Виктор стоял у плиты и перекладывал заварочный чайник из руки в руку, как будто примерялся к нему по весу. Он был в той же тонкой черной водолазке, что и утром у подъезда, и от этого казалось, что мы не расставались полдня, а продолжаем один длинный разговор с перерывами на кофе. У него на скуле за ночь выступила щетина, и я подумала, что он снова не брился утром, потому что брился он всегда после кофе, а кофе ему сегодня никто не дал. Кроме меня. Я дала ему стакан в машине, и он выпил молча, и теперь у него на губах остался едва заметный привкус моего американо, и от этого мне стало одновременно спокойнее и злее.
— Я слушаю, — сказал он.
— Ближе, — повторила я. — Кравцов.
Телефон в кармане завибрировал еще раз, прежде чем я успела убрать его. На экране имя Дениса Кравцова. Я смотрела на него и чувствовала, как под ребрами медленно поворачивается что-то тяжелое и горячее. Не страх. Я уже отвыкла от страха в чистом виде. Скорее тошнотная ясность, с которой понимаешь: человек, который продюсировал твой подкаст два года, который сидел рядом на планерках и ходил с тобой на интервью, который знает номер твоей машины и код домофона, именно этот человек и оставляет в твоей комнате конверты с фотографиями.
Я не взяла трубку. Я скинула звонок и открыла мессенджер. Вместо ответа Кравцову я написала Виктору короткое сообщение: «Не звони мне. Если будет срочное — пиши. Завтра в двенадцать, как договорились». Ответ пришел через минуту. Буква в букву. «Понял. Буду на месте».
Я переоделась, натянула джинсы и черную водолазку, сунула в сумку конверт из комнаты, блокнот с расписанием интервью и старый диктофон на батарейках, который таскаю с собой с первого сезона. Мне нужно было в студию. Не к Виктору. Не к Савину. В студию, где Лиза держит подмененный кусок монтажа, где стоит мой рабочий стол, где я могу закрыть дверь и впервые за два дня побыть журналисткой, а не объектом чужой слежки.
Такси я взяла у соседнего подъезда, чтобы Кравцов, если он караулил у моего, потерял маршрут. Водитель попался болтливый, рассказывал про ремонт на Тверской, я кивала и смотрела в окно. В стекле мелькали фонари, мокрый асфальт и собственное отражение с бинтом на руке, и я впервые подумала, что эта картинка — я, такси, бинт, чужой город за стеклом — могла бы стать кадром для эфира. Не про расследование. Про то, как женщина возвращается к себе после того, как ее предали дважды: один раз мужчина, которого она любила, второй раз мужчина, которому она доверяла работу.
В студии было тихо. Лиза сидела в монтажке в наушниках и при моем появлении сняла их так поспешно, что они повисли на шее.
— Яна, — сказала она тихо, — он звонил еще раз. Уже после тебя. Я сказала, что у тебя личная встреча и ты не берешь трубку.
— Правильно, — повторила я. — Покажи мне монтаж.
Лиза развернула ко мне монитор. Вводный кусок эфира, тот, в котором я говорю вступительное слово про поддельные сертификаты, был перекроен. Мой голос остался, но между фразами вставили чужую склейку, секунд десять, в которой звучал мягкий, хорошо поставленный мужской голос: «Экспертиза независимой лаборатории подтвердила соответствие заявленным стандартам». Я знала эту интонацию. Так говорят юристы холдинга Гордеева.
— Кто-то скачал финал с сервера ночью, — сказала Лиза. — Я нашла утром, не стала трогать. Пароли я сменила, но след остался. Кто-то вошел в систему под твоим логином.
Я села в свое кресло и положила руки на стол. Бинт мешал, я сорвала его зубами, под ним была тонкая красная полоса, не кровь, просто след от ленты. Я смотрела на экран и думала о том, что Кравцов знает мой логин от сервера, потому что мы вместе делали подкаст, и он снимал для меня ролик, и я сама диктовала ему пароль, чтобы он мог выкладывать черновики, когда меня нет в городе. Я сама. Своими руками.
— Держи этот кусок, — сказала я Лизе. — Не публикуем. Никому. Я хочу, чтобы Игорь Савин посмотрел на это завтра. Это вещественное доказательство.
Лиза кивнула и осторожно вытащила жесткий диск. Я заметила, что у нее трясутся пальцы. Она работала со мной третий сезон и никогда не видела, чтобы я приходила со следами чужого вторжения на руке. Я подвинула к ней кружку с остывшим чаем.
— Лиз, — сказала я, — мы справимся. Но если тебе страшно, скажи. Я пойму.
Она посмотрела на меня и впервые за день улыбнулась. Не весело, не иронично, а так, как улыбаются люди, которым предложили остаться.
— Я не уйду, — сказала она. — Я просто хочу знать, что у тебя есть план.
Я не стала звонить Виктору сразу. Сначала я перечитала запись разговора с Лизой, потом подняла жалюзи и проверила, как выглядит улица с пятого этажа. Обычный вечер: желтый свет фонарей, синие куртки курьеров, темная машина у обочины без опознавательных знаков. Машина Виктора. Я узнала ее по царапине на левом крыле, которую он так и не убрал.
Я открыла аптечку, которую мы с Лизой держали в студии на случай, если кто-то из гостей упадет в обморок от собственной славы. Там лежали бинты, пластыри, перекись, маленькие ножницы и один тюбик мази, который стянул мне Виктор в первый день сопровождения, без объяснений. Тюбик был слегка помят, и я поняла, что он носил его в кармане куртки.
Я достала телефон и написала Виктору одно сообщение. Не в общий чат, не голосом, а именно ему.
«Если ты еще у подъезда — поднимись. У тебя порез на скуле с утра. Я посмотрю.»
Он не ответил. Я знала, что не ответит: у Виктора было правило — на такие сообщения он отвечал действием, а не словом. Через четыре минуты в коридоре раздались его шаги, ровные, не быстрые. Он постучал костяшками пальцев в дверь монтажки, не в нашу общую, а в мою.
— Открыто, — сказала я.
Он вошел. Без куртки. В темной рубашке с закатанными рукавами. На левом предплечье выше запястья — тонкая белая полоса старого шрама, которую я раньше видела только зимой, когда он расстегивал манжеты. Я отметила, что он мне это позволяет. Значит, не считает меня посторонней.